В то утро ноябрьское небо напоминало стираную серую тряпку, которой только что вымыли полы в подъезде. Галина Петровна поплотнее запахнула старенькое драповое пальто, перехватила поудобнее матерчатую сумку и вздохнула. В сумке звякнула пустая банка из-под сметаны — надо бы сдать в переработку, но пункт приема закрыли еще месяц назад.
Она стояла у витрины с молочкой в «Пятерочке» и решала сложнейшую математическую задачу. В кошельке, в отделении на молнии, лежало ровно пятьсот рублей. До пенсии оставалось четыре дня. Если взять творог, тот, что рассыпчатый, «Фермерский», то на хлеб и молоко уже не хватит. А если взять «Красную коровку» — тот, что на вкус как замазка, — то останется еще на булку «Городскую».
— Женщина, вы брать будете или просто так холодильник греете? — недовольно буркнула молодая продавщица, раскладывающая йогурты.
Галина Петровна вздрогнула, поправила очки на переносице.
— Возьму, милая. Вот этот, попроще.
На кассе было людно. Перед ней стоял мужчина с запахом перегара и тремя банками пива, за ней — мамочка с кричащим ребенком, требующим шоколадку. Голова у Галины Петровны разболелась. Давление, наверное. Опять скакнуло на погоду.
— С вас двести восемьдесят четыре рубля, — равнодушно отчеканила кассирша, даже не глядя на покупательницу.
Галина Петровна достала купюру.
— У вас мелочи не найдется? Сдачи нет, — привычно проворчала кассирша. — Или вот, возьмите на сдачу билетик лотерейный. Сегодня «Счастливое лото» разыгрывают. Джекпот какой-то бешеный. Может, повезет?
Галина Петровна хотела отказаться. Какое везенье? Всю жизнь она везла, а не ей везло. Мужа парализованного пять лет на себе тащила, сына Вадика поднимала в девяностые, работая на трех работах. В библиотеке платили копейки, так она полы мыла по вечерам в бизнес-центре. И что? Муж умер, Вадик женился и носа не кажет, а она считает рубли до пенсии.
Но сзади уже подпирала очередь, ребенок орал, и ей стало стыдно задерживать людей своей нищетой.
— Давайте, — махнула она рукой. — Все равно один раз живем.
Билетик был яркий, глянцевый, чужой в ее морщинистых руках с обломанными ногтями. Она сунула его в карман пальто, вместе с чеком, и забыла.
Воскресенье выдалось таким же серым. По телевизору шел какой-то бесконечный сериал про богатых, которые тоже плачут. Галина Петровна пила пустой чай без сахара — экономила. На столе лежала половинка черствой булки.
«Надо позвонить Вадику», — подумала она. — «Вдруг заедут? Хоть картошки пожарю».
Она набрала знакомый номер. Гудки шли долго.
— Да, мам, — голос сына был усталым и раздраженным.
— Вадик, сынок, привет. Как вы там? Может, заедете в гости? Я пирогов напекла бы… — соврала она. Муки в доме не было, но если бы они согласились, она бы сбегала к соседке, заняла.
— Мам, ну какие гости? Мы в «Меге», Инге сапоги выбираем. Кредитку распечатали опять. Времени нет совсем. Давай на следующей неделе?
«На следующей неделе» звучало уже третий месяц подряд.
— Ладно, сынок. Берегите себя.
Она положила трубку старенького кнопочного телефона. В квартире повисла звенящая тишина. Только холодильник «Саратов» на кухне тарахтел, как трактор.
По телевизору началась лотерея. Ведущий в пестром пиджаке радостно кричал, бочонки стучали в мешке. Галина Петровна, чтобы хоть чем-то занять руки, достала из кармана вчерашний билет.
— Номер четыре! — кричал ведущий.
Она нашла четверку. Зачеркнула.
— Двадцать семь!
Есть.
— Семнадцать! Легенда номер семнадцать!
Она зачеркивала цифры механически, думая о том, что надо бы перешить пуговицы на пальто, а ниток подходящих нет.
— И последний бочонок… Номер восемьдесят девять! Дедушкин сосед! — завопил ведущий так, что Галина Петровна вздрогнула.
Она посмотрела на билет. В нижнем ряду оставалась одна незачеркнутая клетка. Там стояло число 89.
В первую секунду она ничего не поняла. Просто смотрела на бумажку, как смотрят на китайскую грамоту. Потом перевела взгляд на экран. Там высветились цифры выигрышного билета. Серия. Номер.
Всё совпадало.
Внизу экрана бегущей строкой проплыла сумма джекпота. Двенадцать миллионов четыреста пятьдесят тысяч рублей.
Галина Петровна почувствовала, как в груди словно лопнула горячая струна. Воздух в комнате стал густым и вязким. Сердце ухнуло куда-то в желудок, потом подскочило к горлу и забилось там пойманной птицей.
— Господи… — прошептала она, хватаясь за край стола. — Да не может быть… Ошибка…
Она надела вторые очки — для чтения. Сверила цифры еще раз. И еще раз. Ошибки не было.
Она сидела на продавленном диване в квартире, где обои не менялись с 1998 года, держала в руках бумажку стоимостью в двенадцать миллионов. Этих денег хватило бы на десять таких квартир. На сто лет безбедной жизни. На кругосветное путешествие.
Руки затряслись так сильно, что билет выпал на пол. Она кинулась поднимать его, словно это была хрустальная ваза.
Что делать? Кому звонить? Радость не приходила. Вместо нее пришел липкий, холодный страх. Страх, что это отберут. Что это розыгрыш. Что сейчас в дверь позвонят бандиты.
Она схватила телефон. Пальцы не слушались, попадая мимо кнопок. Вадик. Надо сказать Вадику. Он умный, он менеджер, он разберется.
— Да, мам, ну что еще? — голос сына звучал еще более раздраженно, на заднем фоне слышался гул торгового центра и визгливый голос Инги: «Ну и куда ты пошел? Мы еще в Zara не заходили!».
— Вадик… — голос Галины Петровны сорвался на сип. — Вадик, сынок… Ты только не кричи. Я тут… Я, кажется…
— Что, мам? Тебе плохо? Скорую вызвать? — в голосе сына промелькнула дежурная тревога.
— Нет… Вадик, я билет купила. Лотерейный. И я… Я выиграла.
— Ну молодец. Сколько? Сто рублей? Мам, из-за этого звонить?
— Двенадцать миллионов, Вадик.
В трубке повисла тишина. Такая плотная, что Галина Петровна услышала, как на том конце провода кто-то тяжело задышал. Гул торгового центра исчез, словно Вадик накрыл телефон рукой.
— Сколько? — переспросил он шепотом, совсем другим голосом. Трезвым, хищным, незнакомым.
— Двенадцать миллионов. Четыреста пятьдесят тысяч.
— Ты уверена? Ты проверяла?
— Да, по телевизору… Цифры совпали…
— Мама, — теперь голос сына звенел сталью. — Слушай меня внимательно. Никому не открывай дверь. Никому не звони. Спрячь билет. Телефон отключи вообще. Мы сейчас приедем.
— Но вы же заняты… Сапоги…
— К черту сапоги! — рявкнул Вадик. — Мы едем. Через сорок минут будем. Жди!
В трубке пошли гудки. Галина Петровна медленно опустила руку с телефоном.
Она подошла к окну. Серый двор был все таким же унылым. Ветер гонял по асфальту обрывок газеты. Но мир изменился. Она чувствовала это кожей.
В дверь позвонили ровно через тридцать пять минут. Так быстро Вадик не приезжал к ней даже тогда, когда у нее был сердечный приступ.
Галина Петровна посмотрела в глазок. На лестничной клетке стоял сын, тяжело дыша, а за его спиной, сверкая глазами, переминалась с ноги на ногу Инга. В руках у невестки был огромный торт «Наполеон» — самый дорогой, из кондитерской, мимо которой Галина Петровна всегда проходила, отводя глаза.
— Открывай, мамуля! — пропела Инга таким сладким голосом, которого Галина Петровна не слышала от нее никогда. — Мы праздновать приехали!
Галина Петровна щелкнула замком. Она еще не знала, что открывает дверь не детям, а беде...
В прихожей сразу стало тесно. Инга, обычно брезгливо морщившая нос от запаха старых книг и лекарств, который пропитал квартиру свекрови, сегодня влетела внутрь, как родной человек после долгой разлуки.
— Галина Петровна! Дорогая вы наша! — она кинулась обнимать опешившую женщину, едва не размазав крем с торта по её пальто. — Ну надо же! Я всегда говорила, что вы у нас везучая! Вадик, ну чего ты стоишь, как истукан? Обними маму!
Вадим топтался на пороге, стряхивая снег с дорогих ботинок. Он выглядел взволнованным, глаза бегали.
— Да, мам… Поздравляю. Это… Это круто, — выдавил он, наконец обнимая мать. Объятие вышло неуклюжим, жестким. Галина Петровна почувствовала, как сильно бьется сердце сына через куртку. Не от любви — от азарта.
Они прошли на кухню. Крохотное помещение, где с трудом помещались трое, вдруг показалось Галине Петровне клеткой. Инга по-хозяйски отодвинула банку с чайным грибом, которую Галина растила годами, и водрузила на клеенку огромный «Наполеон».
— Ставь чайник, мам! — скомандовал Вадим, доставая смартфон. — Давай билет. Надо проверить на сайте. Мало ли, может, ты цифрой ошиблась.
Галина Петровна послушно достала из кармана халата сложенный вчетверо листок. Вадим выхватил его так резко, словно боялся, что бумажка сейчас исчезнет.
Пока чайник закипал, сын и невестка склонились над телефоном.
— Серия… Номер… Ага… Тираж… — бормотал Вадим.
Повисла пауза. Инга перестала жевать жвачку.
— Ну?! — не выдержала она.
— Есть, — выдохнул Вадим. — «Выигрыш: 12 450 000 рублей».
Инга взвизгнула и захлопала в ладоши.
— Двенадцать с половиной! Вадик, ты представляешь?! Это же… Это же всё меняет!
Галина Петровна молча разливала кипяток по чашкам. У неё был красивый сервиз, который она берегла для особых случаев, но сейчас рука сама потянулась к старым кружкам с отбитыми краями. Почему-то не хотелось ставить перед этими людьми его.
— Так, давайте по делу, — Инга мгновенно переключилась с восторга на деловой тон. Она взяла нож и начала резать торт, но куски получались слишком большими, жадными. — Налог тринадцать процентов. Значит, на руки получим где-то десять восемьсот. Верно, Вадик?
— Угу, — кивнул сын, не сводя глаз с билета.
— Значит так, — продолжила Инга, облизывая крем с пальца. — Ипотеку нашу закрываем сразу. Это четыре миллиона. Остается шесть восемьсот. Нам нужна машина. Твой «Форд» уже сыпется, стыдно к клиентам ездить. Возьмем кроссовер, нормальный, миллиона за три.
— Инга, подожди, — тихо сказала Галина Петровна.
Невестка замерла с куском торта на вилке. Посмотрела на свекровь так, словно говорящая мебель вдруг подала голос.
— Что «подожди», Галина Петровна? Деньги — они же как вода. Если сразу не вложить, они разлетятся. Инфляция, кризис… Вы же не разбираетесь в экономике.
— Я хотела сказать… — Галина Петровна сжала руки под столом так, что костяшки побелели. — Я хотела зубы сделать. Мост шатается, жевать больно. И в санаторий съездить, в Кисловодск. Врач давно советовал.
Инга переглянулась с Вадимом. В ее взгляде читалось снисхождение, смешанное с раздражением.
— Ой, мама, ну какие зубы? — протянула она. — Сделаем мы вам зубы, конечно. В районной поликлинике бесплатно делают пенсионерам. А санаторий… Ну зачем вам Кисловодск? Там сейчас дорого и сервис ужасный. Мы вам потом, может быть, путевку в пансионат за городом возьмем. Там воздух, сосны.
— А квартиру, — перебил жену Вадим, наконец оторвавшись от билета, — квартиру эту надо продавать.
— Зачем? — у Галины Петровны перехватило дыхание. — Это же мой дом. Тут папа твой жил…
— Мам, ну ты подумай логически! — Вадим начал раздражаться, как всегда, когда мать «тупила». — Двушка в старом фонде. Трубы гнилые, ремонт нужен капитальный. Мы ее продадим, добавим из выигрыша, и купим тебе студию в Мурино. В новостройке! Все новенькое, чистое, лифт грузовой. А разницу и остаток выигрыша пустим в дело. Я давно хотел вложиться в одну тему…
Галина Петровна слушала и чувствовала, как ее медленно, но верно стирают ластиком. Ее желания, ее жизнь, ее память — все это не имело значения. Значение имели только цифры: 4 миллиона, 3 миллиона, студия в Мурино.
— Студия в Мурино? — переспросила она тихо. — Это где метро далеко? В «человейнике» на двадцать пятом этаже? Вадик, я же там умру от тоски. Тут у меня парк, поликлиника рядом, соседка Валя…
— Галина Петровна, не будьте эгоисткой! — резко оборвала ее Инга. Тон её стал жестким. — Мы о вас заботимся! Вам одной в двушке тяжело убираться. А деньги должны работать на семью! У нас, между прочим, внуков ваших еще нет, потому что мы на ипотеку пашем, как проклятые! Вы хотите внуков или хотите сидеть на мешке с золотом, как Кощей?
Удар был ниже пояса. Внуков Галина Петровна хотела. Очень.
В этот момент зазвонил телефон Вадима.
— Да, теть Тамар! — он подмигнул Инге. — Да, представляешь! Сами в шоке! Да, мама тут. Сейчас дам.
Он сунул трубку матери.
— Галя! Галочка! — рыдала в трубку сестра Тамара, с которой они не разговаривали три года из-за того, что Тамара на похоронах мужа Галины украла со стола две бутылки водки. — Родная моя! Как я рада за тебя! Я всегда знала, что Бог всё видит! Слушай, тут такое дело… У Сережки, внука моего, беда. Операция нужна срочная. На глаза. В Израиле. Ты же не бросишь родную кровь? Мы же сестры!
Галина Петровна слушала фальшивые рыдания сестры, смотрела на алчные глаза невестки, на сутулую спину сына, который уже что-то считал на калькуляторе в телефоне, и ей стало страшно.
Ей показалось, что она не выиграла деньги, а продала душу дьяволу. И теперь черти собрались вокруг нее с вилками и ножами, чтобы отрезать каждый свой кусок.
— Я устала, — вдруг сказала она, кладя трубку, даже не ответив сестре. — Голова кружится.
Инга тут же вскочила.
— Конечно-конечно! Переволновались. Вам надо отдохнуть. Вадик, где у мамы корвалол?
Они суетились вокруг нее, но в этой суете не было заботы. Было желание сохранить «курицу, несущую золотые яйца», в целости до момента получения денег.
— Билет я заберу, — сказал Вадим, пряча листок во внутренний карман пиджака. — Чтобы ты его не потеряла. Завтра утром поедем в офис лотереи оформлять. Я заеду в восемь. Будь готова, мам. Паспорт не забудь.
— Нет, — твердо сказала Галина Петровна.
В кухне снова повисла тишина.
— Что «нет»? — не понял Вадим.
— Билет останется у меня. Это мой билет.
— Мам, ты что, мне не доверяешь? — обиженно протянул сын. — Я же твой сын!
— Вот именно. Ты мой сын, а не сейф. Положи на стол.
Вадим колебался секунду. Инга пнула его ногой под столом. Он нехотя выложил билет.
— Ладно. Но смотри, мам. Если потеряешь — мы тебе этого не простим. Никогда...
Они уехали через полчаса, забрав с собой недоеденный торт («Вам, Галина Петровна, сладкое вредно, сахар подскочит»).
Оставшись одна, Галина Петровна долго сидела в темной кухне. За окном шел мокрый снег. Ей было физически плохо. Она понимала: завтра, когда они поедут оформлять выигрыш, она подпишет все бумаги, которые подсунет Инга. Она не сможет отказать сыну. Она слабая. Она привыкла отдавать.
Она встала, взяла билет. Подошла к старой антресоли в коридоре. Там, в глубине, стояли банки с сушеными белыми грибами, которые еще пять лет назад собирал покойный муж. Она открыла одну банку, пахнущую лесом и прошлым. Свернула билет в тугую трубочку, замотала в целлофан и сунула в самую гущу сухих грибов. Закрыла крышку.
Ночью она почти не спала. Сквозь сон она слышала голоса: «Ипотека… Мурино… Кроссовер… Израиль…».
А потом ей приснился сон.
Будто она стоит на краю огромной ямы, а внизу — Вадик, Инга, Тамара. Они тянут к ней руки и кричат: «Прыгай! Прыгай!». И она делает шаг.
Галина Петровна проснулась в холодном поту. Часы показывали пять утра.
Она пошла на кухню, налила воды. Руки дрожали.
В голове созрел план. Безумный, страшный, но единственный возможный.
«Я не отдам им свою жизнь, — подумала она, глядя на свое отражение в темном окне. — Я не отдам».
Утром, ровно в восемь, в дверь позвонили. Вадим был чисто выбрит, пах дорогим одеколоном и нетерпением.
— Ну что, мам, готова? Поехали за миллионами! Где билет?
Галина Петровна вышла в прихожую. Она была бледна, халат застегнут не на те пуговицы. В руках она теребила пустую сумку. Глаза её бегали.
— Вадик… — прошептала она. — Вадик, сынок… Я не знаю, как сказать…
Сын замер. Улыбка сползла с его лица, как приклеенная маска.
— Что? Что случилось?
— Я его… Я не могу найти.
— Что значит «не можешь найти»? — голос Вадима сорвался на визг.
— Я переложила… хотела понадежнее… А утром встала — нет. Может, я вчера с мусором… Я ведро выносила вечером…
Вадим оттолкнул мать и влетел в комнату. Он начал открывать ящики комода, вышвыривая белье на пол.
— Ты что, издеваешься?! Ты понимаешь, сколько там денег?! Ищи! Вспоминай!
Через минуту в квартиру влетела Инга, которая ждала в машине. Узнав новость, она побледнела от ярости.
— Старая маразматичка! — заорала она, забыв про «вы» и уважение. — Ты профукала всё! Всё!
Они перевернули квартиру вверх дном. Сбрасывали книги с полок, вытряхивали крупы на пол, заглядывали под матрас. Галина Петровна стояла в углу, прижав руки к груди, и плакала. Слезы были настоящими — ей было больно и стыдно. Но не за потерю. А за то, во что превратились её дети.
Они не заглянули только на антресоль. Туда, где среди пыльных банок лежали в пакетике сухие грибы.
— Поехали отсюда, — бросила Инга через час, пнув напоследок стопку журналов «Здоровье». — Здесь ловить нечего. У нее деменция. Ей лечиться надо, а не деньги давать.
— Мама, как ты могла… — Вадим смотрел на нее с такой ненавистью, что Галина Петровна физически ощутила этот взгляд, как удар. — Ты мне жизнь сломала. Второй раз.
Хлопнула дверь. Лязгнул замок.
В квартире воцарилась тишина. Разгромленная комната напоминала поле битвы. Галина Петровна опустилась на стул посреди разбросанных вещей.
Она была одна. Абсолютно одна. И у неё было двенадцать миллионов. И ни одного родного человека...
Прошел месяц.
Для Галины Петровны это был месяц в вакууме. Телефон молчал, словно умер. Вадим не звонил даже узнать, как у матери давление. Сестра Тамара, узнав от племянника о «потере» билета, прислала лишь одну смс: «Бог наказал тебя за жадность, Галя».
Галина Петровна оформила выигрыш тихо. Деньги пришли на счет, но радости они не принесли. Она купила себе новые очки, пальто и заполнила холодильник хорошими продуктами, которые не лезли в горло. По вечерам она сидела в пустой кухне и спрашивала себя: «Зачем?».
Ответ пришел в дождливый вторник. Возвращаясь из банка, Галина Петровна увидела у мусорных баков мокрый, дрожащий комок. Подростки кидали в бродячую собаку камни, снимая это на телефон.
— А ну пошли вон! — неожиданно для себя закричала Галина так, что пацаны врассыпную бросились прочь.
Она подошла ближе. Пес — грязный, худой, с перебитой лапой — смотрел на нее не со страхом, а с какой-то вселенской усталостью. В его глазах она увидела своё отражение: такое же одинокое и никому не нужное существо.
— Пойдем, горе луковое, — вздохнула она. Такси с испачканным псом брать не хотели, пришлось предложить тройную цену. «У меня есть деньги», — впервые с облегчением подумала она.
В ветклинике развели руками: сложная операция, реабилитация, стационар. Дорого.
— Я оплачу всё, — твердо сказала Галина. — Только вылечите.
Врач посоветовал частный приют за городом для передержки. Так она познакомилась с Иваном Ильичом.
Приют «Верный» представлял собой печальное зрелище: покосившиеся заборы, старые вольеры и вагончик, где жил сам Иван — хмурый отставной военный с руками в шрамах и добрыми глазами. Он тянул лямку из последних сил, отдавая всю пенсию на корм.
— Вы, дамочка, поиграетесь и бросите, — буркнул он при первой встрече, принимая пса (Галина назвала его Лакки — «Счастливчик»). — Знаю я таких жалостливых.
— Не брошу, — тихо ответила она.
И не бросила. Галина стала ездить туда каждый день. Сначала просто гуляла с Лакки, потом взялась мыть миски, чистить вольеры. Она переодевалась в старый бушлат и работала, забывая про свои миллионы. Здесь, среди лая и виляющих хвостов, она впервые за долгие годы почувствовала себя живой. Нужной.
Через две недели она решилась.
— Иван Ильич, тут у меня… накопления есть небольшие. Гробовые, — соврала она. — Хочу помочь с ремонтом крыши.
Иван посмотрел на нее недоверчиво, но кивнул.
Галина действовала тайно. Она наняла фирму, оплатила счета за электричество на год вперед, заказала тонну корма премиум-класса. Когда к воротам приюта подъехали грузовики со стройматериалами, Иван Ильич стоял, открыв рот.
— Галина Петровна, это что же… Это же миллионы! Откуда?!
Она лишь улыбнулась...
Но тайное всегда становится явным. Вадим, погрязший в долгах, решил продать мамину дачу без её ведома (доверенность была старая, но еще действовала). Приехав к матери за документами, он увидел на столе забытую выписку из банка.
Вечером того же дня в приют ворвался черный внедорожник. Из него выскочили Вадим и Инга. Галина как раз помогала Ивану красить новый забор.
— Вот ты где! — заорал Вадим, размахивая банковской выпиской. — Значит, не потеряла?! Значит, врала родному сыну?!
Инга, увидев преобразившуюся свекровь — в джинсах, с румянцем на щеках, — зашипела:
— Ты на собак наши деньги спускаешь?! Мы на макаронах сидим, а она шавкам дворцы строит! Вадик, вызывай полицию, она недееспособная!
Иван Ильич молча шагнул вперед, закрывая собой Галину. В его руке была тяжелая кисть с краской, а вид был такой, что Вадим инстинктивно попятился.
— Отойдите от моей территории, — спокойно сказал Иван. — И от моей женщины.
Галина замерла. «Моей женщины»?
— Мама! — взвизгнул Вадим. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты предаешь семью! Я твой сын!
Галина Петровна вышла вперед. Она посмотрела на сына — взрослого, потного, злого мужчину, которого она любила больше жизни. И поняла, что та любовь, которой она его душила, сделала его инвалидом.
— Семья, Вадик, это те, кто любит, а не те, кто считает чужие деньги, — голос её не дрожал. — Я дала тебе жизнь, образование и квартиру. А деньги… Деньги я отдала тем, кто не предаст.
— Ты пожалеешь! — крикнула Инга. — Ты сдохнешь под забором, и мы стакан воды не подадим!
— Уходите, — тихо сказала Галина.
В этот момент Лакки, уже окрепший, но все еще хромая, выбежал из вольера и глухо зарычал на незваных гостей. За ним залаяли остальные пятьдесят собак приюта. Гул стоял такой, что Вадим с Ингой, вжав головы в плечи, юркнули в машину и дали по газам...
Прошел год.
На веранде добротного деревянного дома, построенного рядом с обновленным приютом, сидели двое. Галина Петровна разливала чай из пузатого заварника. Иван Ильич что-то мастерил из дерева. У их ног, положив голову на лапы, спал Лакки.
Вадим так и не позвонил. До Галины доходили слухи, что Инга ушла от него, когда поняла, что миллионов не будет, и теперь он живет в съемной комнате, выплачивая свои кредиты сам. Ей было больно за него, материнское сердце ныло, но она знала: это его урок. И он должен пройти его сам.
— Сахару? — спросила она.
— Да, Галочка, пару ложек, — улыбнулся Иван, глядя на неё с такой теплотой, которой она не видела даже в молодости.
Галина Петровна посмотрела на закатное солнце. Впервые за много лет она ни о чем не жалела. Она знала: иногда, чтобы найти настоящее счастье, нужно потерять лотерейный билет, но выиграть саму себя...