Представьте себе мир, где время течет не по часам, а по свету в единственном окошке. Где главный звук — не шум машин, а треск поленьев в печи и шорох мыши за стеной. Где вместо телевизора — вечерние рассказы о снах, а вместо игрушек — берестяной туесок с пуговицами из шишек. Именно в таком мире, отрезанном от всего на свете, выросла Агафья Лыкова. Ее детство — это не просто история о выживании в тайге. Это подробная картина целой вселенной, уместившейся на склоне горы у реки Еринат. Что видели глаза ребенка, для которого «город» был таким же мифическим понятием, как Вавилон из древних книг, которые читал отец? Попробуем заглянуть в эту затерянную жизнь.
Дом. Это слово для Агафьи означало не адрес и не строение, а тепло темного, закопченного пространства, пропахшего кожей, печным дымом и сушеными травами. Зимой у потолка висел иней, а летом комары гудели густым облаком у двери. В центре всего стояла большая русская печь — кормилица, теплушка, сушилка и даже лежанка. На ней спал отец, Карп Осипович. На полатях, под самым потолком, где воздух был теплее, устраивались дети. По вечерам Акулина Карповна, мать, зажигала лучину. Это был особый ритуал: сухую щепку из смолистого кедра зажимали в специальной железной рогатке, а снизу ставили корытце с водой, куда падали угольки. Желтый, прыгающий свет оживлял тени. В эти часы мать, прищуриваясь от дыма, читала. Читала не сказки, а Псалтырь и жития святых. Мелодичный, протяжный старославянский язык становился для Агафьи колыбельной. Она еще не понимала всех слов, но ловила интонации — то грозные, то скорбные, то ликующие. Иногда отец, уставший от дня, брал книгу и его голос, низкий и хрипловатый, наполнял избу другим, более суровым смыслом. Так, через звук и полумрак, к ней приходила вера — не как учение, а как сама атмосфера дома, как воздух, которым дышали.
Их жизнь была выстроена по кругу, который никогда не размыкался. Этот круг состоял из дел, повторявшихся изо дня в день, из года в год. Утро начиналось не с будильника, а с того, что отец, еще затемно, крестился на иконы в красном углу и шептал молитву. Потом шуршание: мать или старшая сестра Наталья растапливали печь. Агафья, самая младшая, помогала как могла: собирала в лукошко картофельные очистки, чтобы потом скормить птицам, подавала ухват. Еды было мало, и каждая крошка имела значение. Завтраком чаще всего была печеная в золе картошка или горьковатая лепешка из молотой коры пихты, смешанной с мукой из сушеного дикого гороха. Потом все расходились по своим послушаниям. Отец и братья — Дмитрий и Савин — уходили в тайгу: проверять капканы, искать звериные тропы, заготавливать дрова. Женщины оставались дома. Здесь тоже была своя география: огород, ручей за склоном, где брали воду, полянка со льном и коноплей. Мать учила Агафью всему с терпением, которого хватило бы на десятерых. Как держать веретено, чтобы нить получалась ровной и крепкой. Как ткать на старинном станке, который скрипел и гудел, выпуская из-под быстрых рук грубый холст. Как вышивать простые узоры — крестики да елочки — на концах рубах. Это было не ремесло, а необходимость. Когда Агафье было лет шесть, она получила свою первую серьезную задачу: сшить рукавицы для брата. Она просидела над ними несколько вечеров, колола пальцы иглой, но сделала. И когда Дмитрий взял их в свои большие, исцарапанные тайгой руки и кивнул, не говоря ни слова, она почувствовала себя взрослой. Она стала частью общего дела — дела выживания.
Но разве может ребенок жить только работой и молитвой? Детство всегда найдет лазейки для радости, даже в самом суровом мире. У Лыковых не было мяча или куклы, но были свои забавы. Самая простая — слушать истории. Особенно любили рассказы отца о том времени, когда они только пришли в тайгу, спасаясь от «мира». Он говорил о погонях, о ночах, проведенных в снегу, о том, как несли на себе самое ценное: иконы, книги, семена и инструменты. Для детей это были приключения, страшные и увлекательные. А еще была «игра в сны». Утром, за простой едой, каждый рассказывал, что видел ночью. Сны считались важными, в них искали знаки. Агафья часто видела один и тот же сон: будто она идет по знакомой тропе, а навстречу ей выходит огромный, невиданный зверь с добрыми глазами. Она рассказывала об этом, а мать тихо крестилась и говорила: «Это к переменам. К большой дороге». Но самой большой радостью были летние походы за ягодами. Это было путешествие! Уходили на весь день, с лукошками и палкой, чтобы отгонять гадюк. Выйдя из темного леса на солнечную гарь, усыпанную черникой или брусникой, Агафья чувствовала восторг. Она ела ягоды, пока язык не становился фиолетовым, а пальцы — липкими. Потом лежала на прогретой земле и смотрела в небо. Оно здесь было огромным, как чаша. И в эти моменты не было ни голода, ни страха, было только чистое, щемящее счастье от красоты, которую создал Бог.
Однако тайга была не только кормилицей, но и строгим судьей. Голод ходил за семьей по пятам, как тень. Были годы, которые врезались в память навсегда. Особенно запомнился один, когда Агафье было уже лет десять. Весна была поздней, а лето холодным. Картошка на огороде не хотела расти, давала только мелкие, горькие клубни. Кедровый орех не уродился. Братья приходили с охоты с пустыми руками. В доме поселился новый звук — тихое урчание в пустых животах. Мать варила суп из лебеды и щавеля, он был кислым и противным. Потом стали есть кору. Отец сдирал с пихты верхний, темный слой, а под ним был влажный, розоватый луб. Его сушили, мололи и смешивали с остатками муки. От такой еды сводило зубы и болел живот. Агафья видела, как мать отдает свою порцию младшим, приговаривая, что она уже поела. Видела, как темнеют лица братьев, как они становятся тихими и медлительными. А однажды утром мать не встала. Она лежала на печи, тихая и легкая, как птица. Ее положили на стол, отец прочитал отходную. Хоронили на их же огороде, под кедром. Это была первая смерть, которую осознала Агафья. Она не плакала, а смотрела, как братья копают мерзлую землю, и думала о странном: о том, что мамины руки, такие шершавые и сильные, теперь никогда больше не коснутся ее головы. Смерть вошла в их дом и осталась там навсегда. Но жизнь, вопреки всему, цеплялась за каждый день. Выжили. Спаслись благодаря тому, что Дмитрий выследил и загнал истощенного марала, проваливавшегося в глубоком снегу. Мясо варили несколько дней, делая крепкий бульон для самых слабых. Этот вкус жирного, дикого мяса Агафья помнила потом всю жизнь.
Особое место в детстве занимали братья. Они были очень разными. Савин, старший, — хранителем знаний. Это он по звездам и по церковному календарю, что бережно хранился в деревянной шкатулке, высчитывал дни. Он знал наизусть длинные молитвы, помнил все посты и праздники. Он же учил Агафью грамоте более системно, чем мать. Рассаживал ее рядом с собой, открывал тяжелую книгу и водил пальцем по строкам: «Вон видишь эту букву? Это „аз“. А это — „буки“». Мир букв был для нее таким же таинственным и реальным, как мир тайги. Дмитрий же был человеком леса. Он казался частью природы. Мог часами сидеть в засаде неподвижно, как пень. Босиком бегал по снегу, и ступни его покрывались такой коркой, что не чувствовали холода. Он изобретал удивительные вещи: делал лыжи из гибкого кедра, плел невероятно прочные сети из крапивного волокна для ловли рыбы в Еринате. Для Агафьи он был героем, защитником. Однажды, когда она маленькой забрела за малиной и чуть не наступила на гадюку, Дмитрий молниеносным движением палки сбросил ее в сторону. Он не ругал ее, только посмотрел своими глубокими, внимательными глазами и сказал: «Смотри под ноги. У змеи своя дорога, у тебя — своя». Эта фраза стала для нее правилом. Сестра Наталья была ей второй матерью. Она переняла все хозяйство после смерти Акулины Карповны. Это она шила и штопала, варила скудную еду, утешала по ночам, когда Агафье снились кошмары. Они спали, обнявшись, грея друг друга.
Книги были в их жизни не просто предметами, а живыми существами. Их было мало: Библия, Псалтырь, Часослов, жития. Переплеты из кожи и дерева были стерты от прикосновений. Читали их не для развлечения, а как разговор с Богом, как наставление. Но для детского ума эти тексты раскрывались и с другой стороны. История Иосифа, проданного в рабство, была захватывающим приключением. Плач Иеремии о разрушенном Иерусалиме отзывался тоской по чему-то незнакомому, по «миру», который был одновременно и страшен, и манящ. Агафья часто задавалась вопросами. Почему люди в мире воюют, если Бог заповедал любовь? Как выглядят те самые «горние селения», о которых поется в молитвах? Она спрашивала об этом Савина. Тот хмурился и отвечал уклончиво, что мир лежит во зле, а их уединение — это ковчег, спасение от потопа греха. Но в его глазах она иногда ловила тот же самый вопрос. Он, много читавший, тоже чего-то недопонимал, чего-то жаждал узнать.
И вот наступил день, который перевернул все. Это был не просто приход геологов в 1978 году. Это было столкновение двух вселенных. Сначала они услышали незнакомые звуки: гул моторов (который приняли за далекую грозу), лай чужой собаки. Потом на тропе показались люди в яркой, странной одежде. Первой реакцией был животный ужас. Женщины забились в дальний угол избы, отец схватился за топор. Но любопытство оказалось сильнее. Они наблюдали из укрытия, как эти люди ставят палатки, как смеются, как едят из железных банок. Прошло несколько дней, прежде чем состоялся первый контакт. Геологи оставили на пне подарки: соль, спички, хлеб. Лыковы долго не решались к ним притронуться, считая это искушением. Но голод взял свое. Хлеб стал для Агафьи откровением. Она никогда не ела ничего подобного: мягкого, пористого, с таким глубоким, пшеничным запахом. Соль заставила по-новому раскрыться вкусу их пресной картошки. А потом был арбуз. Этот огромный зеленый шумный плод (они сначала подумали, что это какая-то тыква) вызвал смятение. Его разрезали, и алая, сочная мякоть показалась им чем-то неестественным, почти волшебным. Дмитрий, самый смелый, попробовал первый. Его лицо расплылось в улыбке, какой они не видели у него годами.
Но этот новый мир, такой щедрый и интересный, оказался смертельно опасным. От обычных, для геологов, микробов, к которым у Лыковых не было иммунитета, один за другим умерли братья и сестра. Агафья, принявшая лекарства, выжила, но осталась в страшном одиночестве. Ее детство кончилось в тот миг, когда она закрыла глаза последнему из своих — отцу. Она осталась одна в избе, полной теней и воспоминаний. Все, чему ее учили: ткать, шить, молиться, читать по звездам — все это теперь было только ее. Она стала последней страницей в книге, которую писала ее семья.
Сегодня, глядя на фотографии пожилой, суровой женщины в простой одежде, трудно разглядеть в ней ту девочку, которая когда-то радовалась солнцу на голубничной гари. Но эта девочка живет в ней. В неторопливых, точных движениях рук, раскладывающих по полочкам скромные пожитки. В привычке прислушиваться к ветру, прежде чем выйти за дверь. В тихом, напевном чтении старинных текстов. Ее детство не ушло. Оно стало фундаментом, на котором держится вся ее невероятная, упрямая жизнь. Это был мир, где боль и радость были абсолютно настоящими, где каждый предмет имел значение, а каждое слово — вес. Мир, созданный из дыма лучины, шепота кедров и непоколебимой веры в то, что их путь, несмотря на голод, холод и смерть, — это путь к спасению. И этот путь, проложенный в глухой тайге маленькой девочкой по имени Агафья, оказался одним из самых поразительных путей в истории человеческого духа.