Когда я окончательно забрала Алину из детдома, она почти со мной не разговаривала о своих чувствах и прошлом. Единственное, о чем она мне рассказала, это о своем брате Руслане. И еще поведала, что из-за ее плохого поведения их разлучили. Это она во всем виновата, так как старшая.
А потом начались «срывы». Разбитая чашка, невыученные уроки, украденные деньги— на любое замечание Алина реагировала одинаково.
Она съеживалась, ее глаза темнели еще больше, и губы выводили заученную, леденящую душу фразу: «Учить меня бесполезно. В меня вселился сатана. Он все делает. Из меня толку не будет». Если я пыталась разубеждать, то следовала истерика.
Я подумала, ну и пусть говорит, надоест, бросит… А потом Алина рассказала: «Батюшка сказал, что Я пропащий человек. Сатана сидит во мне и съедает мою душу. Они вернули меня, потому что я одержима. Руслан теперь совсем один. Это я виновата».
Кусочки пазла сложились в чудовищную картину. Приемные родители — батюшка и матушка — вместо помощи травмированному ребенку, объясняли все ее «плохое» поведение одержимостью. Апофеозом стало обещание забрать любимого младшего брата из дома ребенка, а затем — возвращение в детдом с клеймом «бесноватой».
Сатана стал для Алины не мифологическим существом, а осязаемой причиной всех ее бед и, главное, разлуки с братом. Чувство вины сковало ее прочнее железных прутьев.
Я перечитала тонны литературы по травме, консультировалась с психологами. Все методы «проговаривания», «проигрывания», арт-терапии разбивались о бетонную стену ее убеждения: «Со мной все бесполезно. Я не человек, во мне сидит сатана».
Отчаяние накатывало на меня все чаще. Я видела, как она тает на глазах, как это внутреннее чудовище пожирает ее изнутри. И в одну из таких ночей, после того как Алина, разбив тарелку, в истерике закричала о «сидящем в руках сатане», меня осенило.
Если она верит в его материальность — нужно сражаться на ее территории. Не убеждать, что его нет, а сделать так, чтобы он УШЕЛ. Я взяла ее за руку — ту самую, «одержимую» — и повела к большому зеркалу в полный рост.
— Алина, — сказала я, поворачивая ее лицом к отражению. — Если он в тебе сидит, значит, у него есть место. Где он? Покажи.
Она смотрела на меня с испугом и недоумением, потом ее взгляд скользнул к своему отражению.
— В ноге, — прошептала она, указывая на левую ногу. — Он там… делает так, что я непослушная.
Я присела перед ней, посмотрела ей в глаза.
— Значит, его нужно выгнать оттуда. И я шлепнула ее по ноге, не очень сильно, но достаточно ощутимо и звонко. Алина вздрогнула. — Вон, сатана! — сказала я громко и четко. — Быстро вылезай из Алиной ноги и уходи! Не смей тут сидеть!
Она широко раскрыла глаза. В них мелькнуло что-то, кроме привычного страха. Непонимание? Надежду?
— Ушел? — спросила я. Она кивнула, потирая ногу.
— У-ушел…
Но через два дня история повторилась. Невыполненное домашнее задание. «Это он, в голове сидит, не дает думать». Мы снова стояли у зеркала. Она показала на висок. Я аккуратно хлопнула ее по голове.
— Вон из Алиной головы! Выметайся, сатана! Место здесь только для ее умных мыслей!
«Он убежал», — сказала она тихо. Третий раз — «в животе, из-за него я вру». Четвертый — «в руках, они сами чужое берут». Каждый раз я «выбивала» нечистую силу. Каждый раз ритуал был одинаков: зеркало, указание места, шлепок, твердое изгнание.
Но постепенно в нем появились вариации. После изгнания «сатаны лени» из спины, я гладила это место и говорила: «Вот теперь здесь место для сильной и трудолюбивой Алины».
После изгнания изо рта («он говорит плохие слова») — давала ей глоток сладкого чая: «Теперь пей, промоем хорошими словами».
Физическое ощущение (легкий шлепок) стало мостом между ее иллюзорным миром и реальностью. Через боль (малую, контролируемую) она чувствовала, что «демон» подвергается атаке, что с ним борются.
А мои слова после — о том, какое качество теперь может занять освободившееся место — начали закладывать новый фундамент. И однажды, после того как она снова что-то натворила, я, уже уставшая, автоматически спросила: «Что, опять сатана? Идем выгонять?»
Алина стояла, опустив голову. Потом подняла на меня глаза, и в них впервые за все время я увидела не пустоту и не ужас, а смущение и… проблеск критического мышления.
— Не-не надо к зеркалу, — пробормотала она. — Его сегодня… нету. Это я сама. Я просто разозлилась.
В комнате воцарилась тишина. Мое сердце замерло.
— И что теперь? — осторожно спросила я.
— Не знаю, — она пожала плечами, и в этом жесте была уже не одержимая, а просто провинившаяся девочка. — Накажешь?
— Нет, — я выдохнула. — Накажу сатану, если придет. А с тобой поговорим. Человеком с человеком.
Мы не изгнали демона в тот день. Мы его разжаловали. Превратили из всемогущего повелителя ее судьбы в назойливого, но изгоняемого вредителя. А на освободившееся место медленно, шаг за шагом, стала возвращаться Алина.
Я не знала, правильно ли поступила, прибегнув к такому странному, почти шаманскому методу. Возможно, какой-нибудь психолог осудил бы меня. Но в войне за душу ребенка иногда приходится сражаться на той территории, которую занял враг.
Моим оружием было не знание теоретической психологии, а готовность встретиться с ее монстром лицом к лицу и показать, что даже монстра можно вышвырнуть за дверь. И что за этой дверью ее ждут не проклятия, а место, где ее, просто Алину, уже не боятся, а ждут.