Дождь шел три дня. Он лил, когда Кейт ложилась в постель, а к полуночи с северо-востока налетел порывистый ветер, который швырял струи воды в окна и не давал спать. Долгое время она лежала, вглядываясь в темноту, и думала, можно ли найти надежное убежище от непогоды в старой хижине прокаженного, где уже сто лет никто не жил, а если даже можно, хватит ли кое-кому здравого смысла укрыться там. Вполне возможно, что он решил наказать себя и остался бродить под дождем.
Она села и с мстительным чувством принялась взбивать пуховую подушку. Герой романа, вроде сэра Ланселота, мог жить – как там было? - «в лесной глуши среди зверей[1]», но она считала поступок сэра Ланселота величайшей глупостью. Кто-то должен был его остановить.
Но кто бы остановил Кристофера Херона, решившего поступить по-своему?
На короткое головокружительное мгновение она представила, как там, в лощине, Кэтрин Саттон уверенно смотрит в лицо Кристоферу Херону, разбивает все его возражения, приводит его в состояние восхищения и выслушивает невнятные извинения; но эта иллюзия не продержалась и секунды: тут нужен был другой человек. Не мастер Джон – если наследник сэра Джеффри желает проводить свои дни за покаянием в хижине прокаженного, пока мастер Джон управляет всем поместьем, мастер Джон с удовольствием подчинится его решению. Сэр Джеффри? Сэр Джеффри уехал в далекий Норфолк, но когда в ноябре он вернется… Когда в ноябре он вернется, Кристофер придет в замок и снова будет стоять в большой зале - в приличном зеленом костюме, за поясом нож с золоченой рукоятью, - чтобы брат не догадался, где он проводит все свое время. Может быть, с его стороны это и было глупой гордостью, но так он сохранял достоинство, единственное, что у него осталось, и разве можно было рассказать обо всем сэру Джеффри, тем самым лишив Кристофера последнего его утешения? Она не могла так поступить. Выходило, что она вообще ничего не может сделать.
Но ее не оставляло чувство, будто она обязана что-то сделать, и это было хуже всего. Она не могла придумать, что именно, но где-то на задворках сознания, куда ей никак не удавалось дотянуться, мелькала какая-то мысль, как пятнышко в уголке глаза. В конце концов ей удалось задремать, но во сне – совсем как в первую ночь в замке - сквозь шелест дождя до нее издалека донесся тихий голос магистра Роджера, который призывал ее прислушаться, она что-то забыла, что-то важное, прислушаться, что-то она должна была сделать, но как бы отчаянно она ни вслушивалась, до нее долетало лишь смутное эхо других голосов, пение Рэндала:
- О, где же королева и где её трон?
Они в камне внизу, но не в камне они
и еще один голос, детский жалобный плач «Ой, Сесилия потерялась! Где Сесилия?», который повторялся снова и снова, пока она наконец не проснулась, вся дрожа, в темной комнате под шум хлещущего по окнам дождя.
Утро было таким же мрачным. За ночь буря усилилась, ураганный ветер метался по крышам, срывал черепицу и колпаки печных труб, швырял их вниз, где они разбивались о камни. К полудню в доме не горела ни одна печь, обедать пришлось хлебом с сыром, едва теплым бульоном и оставшейся с вечера холодной жареной уткой. Мальчишки-посыльные и отправленные с разными наказами слуги замирали в дверных проемах, напряженно, как испуганные животные, смотрели в небо, а затем накидывали на головы плащи и устремлялись под дождь.
Большую часть дня Кейт бесцельно бродила по дому. Она ненавидела бури, к тому же ее по-прежнему терзало навязчивое чувство, что она должна что-то сделать. Старая Дороти слегла с ревматизмом, а значит, поговорить было не с кем. В длинной галерее стоял большой резной шкаф с книгами, но большую его часть занимали древние рукописные труды по алхимии и медицине с малопонятными иллюстрациями, к тому же написанные на языках, которых Кейт не знала. В конце концов в глубине шкафа ей удалось отыскать небольшой, дурно напечатанный томик «Житий святых» на английском языке. Очевидно, он принадлежал Анне Варден: на заглавном листе мелким изящным почерком было выведено ее имя, казавшееся странно знакомым. Кейт лениво пролистала страницы, выхватывая отрывок то там, то здесь:
… а затем настала ночь с великим дождем и ветром, и среди ночи перевозчика разбудил жалобный детский плач: «Уже поздно, я же заблудился далеко от дома. Приди же и перенеси меня через реку». И он встал, и взял в руку посох, и посадил дитя на плечо, и вступил в воду; но чем дальше он шел, тем выше поднималась вода, и тем тяжелее становилась его ноша, словно все скорби мира давили на него, и тогда он возопил: «Не по силам мне нести тебя!», и тогда… и тогда она прервалась, не став дочитывать. Она знала, чем все кончилось, ведь это была одна из самых известных легенд: в конце переправы ребенка внезапно окружило сияние, и голос свыше произнес: «Ныне же имя тебе Христофор, несущий Христа, ибо жалость подвигла тебя ныне нести Господа твоего». Но вся эта история случилась на заре времен, когда чудеса жаворонками выпархивали из сорной травы; не стоило ждать, что подобное может произойти снова. Кейт закрыла книгу и выглянула в окно, чтобы проверить, не выдыхается ли буря.
Ветер немного утих, но дождь стал еще сильнее. Каменные водосточные желоба на крышах не справлялись с бурным потоком. Вода бежала по черепицам, плиткам сланца и деревянным планкам, стекала по стенам и контрфорсам, собиралась в ручьи среди валунов и неслась с холма вниз, в раскинувшуюся вокруг деревни долину. Тихая речушка, которая извилистой лентой текла меж полей и питала мельничный пруд, превратилась в стремительный бурый поток.
На второй день в доме воцарилась такая сырость, что прикосновение пальца к бархатной подушке оставляло на ткани пятно. Дождь не прекращался. В долине река смыла плотину у мельницы и теперь перехлестывала через берег, затапливая поля. Из окна галереи Кейт смотрела на крохотные фигурки, которых расстояние делало похожими на муравьев – они суетливо таскали камни, плетенки, бревна и мешки с землей в надежде заделать промоину и спасти то, что еще оставалось от урожая. О том, что происходило с другой стороны замка, в лощине со Святым колодцем, можно было только догадываться. Из галереи можно было выйти на старую куртину и пройти по ней до арочного проема, из которого открывался вид на лощину; но когда Кейт добралась туда, пригибаясь под порывами ветра, то обнаружила, что ущелье скрыто туманом и дождем, поэтому дальше Стоячего камня ничего не видно.
На третий день ближе к вечеру ветер переменился, дождь постепенно утих, но к тому времени для деревни было уже слишком поздно. Вода по-прежнему ручьями стекала с холмов, уносила с собой плетенки, бревна и землю и все шире и шире разливалась по мозаике разоренных посевов.
Утро четвертого дня было совсем другим. От бури остались лишь громадные белые облака, которые величественными кораблями плыли по безупречной синеве неба, а внизу по затопленным полям, сверкающим под лучами солнца, бежали их тени. Эльвенвуд-холл распахнул окна и двери и начал приводить себя в порядок под шум разведенных огней, порхающих тут и там метел, торопливых ног и веселой болтовни. О Кейт в этой суматохе забыли; все были слишком заняты, чтобы думать еще и о ней. В большой зале она взяла с блюда яблоко и выскользнула на террасу.
Идя по двору, она посматривала на дорожку за Ричардовой башней, но затем свернула в другую сторону: ее не хотели видеть у Святого колодца, а если бы даже и хотели, пойти туда она не могла – возле заросшего травой прохода околачивался один из замковых пажей, что-то насвистывая и размахивая свертком в белой тряпице. Поэтому Кейт дошла до внешних ворот и начала спускаться по тропе в деревню.
Вдалеке жители деревни бродили по берегам речки, пробираясь через завалы, или сбивались в сиротливые кучки по два-три человека и смотрели на опустошенные поля, но Кейт снова свернула в том месте, где тропа раздваивалась, и пошла по той дороге, по которой из лесу приходили паломники. В деревне ее тоже не хотели видеть.
Она дошла до дубовой рощи, где паломники отламывали свои ветки, и вскоре обнаружила, что речка сделала поворот и теперь оказалась у нее на пути. Высокая бурлящая вода по-прежнему несла желтую пену и смытые с берегов клочья травы и глины, но под сенью зеленой листвы, за стеной деревьев, которые скрывали из вида печальные поля, река радовала взор. Даже Кейт, которая не одобряла разного рода излишества и причуды, задержалась, чтобы полюбоваться уносящимся в сумрак Эльвенвуда потоком.
Солнце приятно пригревало, и Кейт уже принялась искать местечко, где можно было бы присесть и съесть яблоко, как услыхала пронзительный вопль и увидела, как по берегу меж деревьев к ней кто-то несется, размахивая руками. На нее налетели с всхлипами и рычанием:
- Я вижу тебя! Я вижу тебя! – существо яростно царапалось и завывало. – Верни его! Я тебя вижу!
Кейт схватила бешеное создание за запястье и оттолкнула прочь. Это оказалась рыжеволосая женщина, та самая, которая поторопилась унести мальчика; лицо ее опухло от рыданий, в истерически распахнутых глазах читалась паника. Кейт встряхнула ее:
- А почему ты не должна меня видеть? – сердито спросила она. Ей надоело, что ее хватают и тормошат всякие незнакомцы. – Конечно, ты меня видишь! Я не невидимка! Чего тебе надо?
- Верни его, верни его, верни его! – прокричала женщина, выворачиваясь из рук Кейт. – Берегись! У меня на груди святой крест из холодного железа, так что берегись! Верни мое дитя!
- Я его не забирала, - холодно сообщила ей Кейт. – А если ты говоришь о грязном мальчишке с текущим носом, то он мне даром не нужен. Да что, во имя всего святого, с тобой происходит? С ним что-то случилось?
- Ты забрала его! – всхлипнула женщина. – Когда я заметила тебя, он стоял позади меня на берегу, бросал палочки в воду, но стоило мне оглянуться, он пропал.
Она рухнула на колени, зарылась лицом в старый зеленый плащ Кейт и униженно взмолилась:
- Верни его!
Кейт с облегчением ухватилась за понятный кусок среди этого вихря нелепых обвинений и требований:
- Так если он потерялся, почему ты сразу не сказала? Тут что, все ненормальные? Тише ты! Он не мог далеко уйти. Замолчи и слушай! Если ты так и будешь завывать, как сумасшедшая, мы его не услышим.
Женщина судорожно вцепилась в нее, ловя ртом воздух, но кричать перестала; и едва эхо ее рыданий стихло, как сквозь шум полноводной реки до них донесся приглушенный писк. Он исходил от рухнувшего дуба, ствол которого свисал над водой выше по течению, чуть ближе к деревне. Должно быть, малыш, топавший вслед за матерью, обежал дерево, чтобы посмотреть, куда поплыла палочка, и сырой глинистый берег обрушился под его весом, унося его с собой. По счастью, дерево было огромным, и его громадные узловатые корни, ранее пронизывавшие берег, задержали ребенка. Он наполовину погрузился в воду – ножки беспомощно болтаются в несущейся пене, ручонки цепляются за спутанные корни – плакал и звал маму.
Рыжеволосая женщина рванулась к нему, и ее пришлось удерживать, пока она билась и металась, как курица-наседка; Кейт же отчаянно пыталась придумать, как вытащить ребенка и при этом не обрушить берег и не утонуть всем троим. Ей никогда не приходилось спасать людей из реки во время наводнения, и она понятия не имела, что делать дальше.
- Тебе надо будет лечь на землю и бросить ему мой плащ, чтобы можно было ухватиться, - сказала она, холоднея от спокойной уверенности в своем голосе. – Делай, что говорю, слышишь? Не спеши. Я буду держать тебя за ноги… Потихоньку двигайся вперед, чтобы сильно не давить на берег. Не спеши… не спеши… спокойно… вот так… Нет, не надо кричать «сынок! сынок!»… Вели ему схватиться за плащ и вести себя тихо… Скажешь мне, когда будешь готова тянуть… Есть! Не плачь, все хорошо, он не пострадал. Давай разденем его, он весь промок.
Вдвоем они раздели ребенка, вытерли его и закутали в зеленый плащ; у Кейт дрожали руки, рыжеволосая женщина засыпала ее благодарностями и извинениями.
- Я вовсе не хотела грубить, - с мольбой в голосе объяснила она. – Но Гарри пропал так быстро, что я и моргнуть не успела, а когда увидела цвет вашего плаща, то решила, что вы – Дама-в-Зеленом.
- А? – Кейт скармливала Гарри кусочки яблока. – Осторожней с огрызком, малыш. Кто такая Дама-в-Зеленом?
Женщина чуть отодвинулась от нее:
- Уж не вам спрашивать, - голос у нее звучал напряженно. – Вы же в замке живете.
- Я в этом замке пленница, - поправила ее Кейт, пожимая плечами. – И если говорить о том, что там происходит, то любой житель деревни знает об этом больше меня.
- Ой, нет, я ничего не знаю, - быстро ответила женщина. Она нагнулась к Кейт и перешла на шепот. – Не надо бы болтать о таких вещах. Она в зеленом плаще ходит среди деревьев, и если говорить о ней слишком громко, она услышит и рассердится.
- Но,.. – начала было Кейт и осеклась.
Глаза ее сузились, словно она пыталась рассмотреть что-то вдалеке. Лесная дорога, сломавшаяся телега, затянутые туманом заросли, и среди деревьев в зеленом плаще…
- Скажи мне, - резко спросила она, - у нее темные волосы, очень длинные темные волосы? И золотой браслет на левой руке, под кромкой плаща?
Женщина сдавленно ахнула:
- Значит, она вам являлась? – спросила она вроде бы испуганно. – Такое редко случается.
- Да, она мне являлась, - Кейт вспомнила тонкие надменно поджатые губы и презрительный взгляд и решила, что это слово как нельзя лучше описывает случившееся. – Она стояла на обочине у нас над головой и смотрела на нас так… так смотрят на клубок червей в дорожной грязи.
Рыжеволосая кивнула:
- Да, - в ее голосе не было неприязни. – Такие уж они, она и ее народ.
- Что за народ?
Женщина еще ближе придвинулась к ней, положив одну руку на что-то, скрытое за пазухой:
- Волшебный народец, - прошептала она так тихо, что Кейт едва расслышала ее. – Те, кто правит Колодцем. Народ холмов.
Словно испугавшись, что наговорила лишнего, она отпрянула и снова склонилась над ребенком, которого держала на руках. За время из разговора измученный и уставший мальчик заснул, положив головку матери на плечо; пальчики его упрямо сжимали кусочек липкой яблочной кожуры.
Кейт заколебалась. Из глубин памяти всплыл голос магистра Роджера, сурово осуждавшего любые суеверия и глупость («Я сам видел, во что готовы поверить сельские жители всего лишь на основании старых слухов, распускаемых досужими языками»); но в тени дубов на опушке Эльвенвуда, когда в ушах еще звучал быстрый испуганный шепот, слова магистра Роджера уже не казались такими же вескими, как в кабинете принцессы Елизаветы. Дама-в-Зеленом точно существовала, Кейт видела ее своими глазами, а рыжеволосая женщина явно чего-то боялась, и страх ее был силен.
- Где живет народ холмов? – осторожно спросила она.
Рыжеволосая отшатнулась, затем снова подвинулась поближе, как испуганная лошадь, которая тянется к манящей горсти овса. Страх боролся в ней с желанием поговорить о запретном.
- В холме, - прошептала она. – В пещерах под холмом. Чудесных пещерах, где стены покрыты золотом, а волшебный народец в коронах на головах пьет из зачарованных кубков и танцует под звуки арф и свирелей; и если кто из смертных выпьет из такой чаши, то будет танцевать под эту музыку до конца своих дней и никогда не сможет выбраться из-под холма.
Золото, арфы и короны Кейт не заинтересовали: ими полнились истории из тех, что люди зимой рассказывают друг другу, сидя у очага. Но пещеры… о пещерах Дербишира ей доводилось слышать даже в Лондоне, о пещерах, каменоломнях, провалах, свинцовых шахтах. Прошлой весной в Хэтфилде чинили окна, и свинец для ремонта прибыл из Дерби; Кейт вспомнила, как магистр Роджер довольно покивал и сказал, что свинец в Дерби добывали еще во времена римлян. Пещеры… шахты… подземные проходы: заброшенные выработки, забытые рудники, неисследованные каверны; и если кому-то нужно спрятаться…
Она временно выбросила эту мысль из головы и прислушалась к тому, что рассказывала рыжеволосая.
- Но Дама-в-Зеленом ведь не из их числа? – предположила она. – Я слышала, что феи невелики ростом, не больше кукол.
- Ну уж нет. В истинном обличье они ростом с обычных мужчин и женщин, совсем как мы.
- Ты хочешь сказать, - отважилась Кейт, - что они такие же мужчины и женщины, как мы?
- Как мы? - казалось, вопрос поставил рыжеволосую в тупик. – Да разве ж могут они быть как мы? Они не выносят холодного железа и звона колоколов, и их нельзя разжалобить, потому что у них нет сердец. Они жили в этих землях за много-много столетий до нас, да, и правили здесь; но когда пришло холодное железо, сила их угасла, и если где-нибудь строили церковь, они бежали оттуда и скрывались в пещерах и лесах, чтобы не слышать колокольного звона, от которого они чахнут.
Ее голос затих, и долгое время они сидели молча; рыжеволосая нянчила малыша, а Кейт смотрела на стремительные бурые воды реки.
Она не поняла, что такое холодное железо, но вот церкви и колокольный звон наводили на определенные мысли. Прозвучало это так, будто рыжеволосая нескладно, обиняком пытается рассказать о чем-то, что существовало до прихода христианства и было христианством изгнано. Древние местные божества, языческие боги. Кейт припомнила рассуждения магистра Роджера о том, как предания о языческих богах передаются из уст в уста, со временем становясь все более бессвязными и искаженными, пока наконец уже сами боги не превращаются в памяти людской в неких загадочных существ, в волшебный народец, народ холмов. В этом предположении не было ничего невероятного. Оно объяснило бы все: страх рыжеволосой женщины перед «волшебным народцем», ее убежденность, что они не «как мы», безумные рассказы о волшебстве, все, за исключением…
За одним исключением, в котором Кейт была уверена.
Дама-в-Зеленом существовала.
Возможно, она была знатной госпожой (в глубине души Кейт знала, что женщина с таким лицом и статью не может быть бродяжкой-цыганкой или женой углежога), но, конечно же, не забытой богиней языческих времен. Забытые языческие богини не стоят под деревьями, а если и стоят, то увидеть их дано не Кэтрин Саттон.
Внезапно на нее снова навалилось знакомое кошмарное ощущение, будто она что-то упустила, не поняла, не сделала, что-то важное, неотложное; теперь это ощущение давило на нее сильнее, чем прежде, и каким-то образом было связано с Дамой-в-Зеленом. Рыжеволосая снова начала болтать о золотых коронах и волшебных кубках, но Кейт ее почти не слушала. В ее голове звучали другие голоса, сливаясь в нескладный хор, совсем как в ее сне: пение Рэндала «Они в камне внизу, но не в камне они», оно повторялось снова и снова, сводя ее с ума; голос Дороти «Какое нам дело до святых? Те, кто правит Колодцем, были здесь уже тогда, когда о святых и не слышали»; голос магистра Роджера, рассуждающего о языческих богах «Рассказы о живущем там волшебном народце - всего лишь память о древних языческих божествах, дополненная выдумками и суевериями»; а затем, внезапно, прорвавшись сквозь гомон, пришло понимание, и тогда наступило безмолвие, не прерываемое ни единым звуком.
Не боги, подумала она. Не было никаких языческих богов. Были лишь люди-язычники, которые в них верили.
Не боги, люди.
В этом все дело. Люди. Язычники.
Но какая разница? Язычники тоже давным-давно исчезли.
И все же… и все же изначально были язычники, которые хотели и дальше поклоняться старым богам. Не простой люд. Преданные почитатели, мудрецы, жрецы и жрицы, знать; они ненавидели новую веру и у них были высокопоставленные друзья и последователи, которые и помогли им скрыться от власти Церкви. Разве не могли они собираться тайком и передавать своим детям древнюю премудрость и древние хитрости? Даже в их время половина таких учений казалась загадкой и держалась в тайне, поэтому ничего нового в таком поведении для них не было бы. Постепенно они угасали, растворялись в окружающем населении, но, возможно, сохраняли память о старой вере, держались поблизости от прежних капищ и, как могли, исполняли древние обряды и ритуалы. И если они обитали в диких уединенных пещерах и лесах, питаясь плодами земли или подношениями тайных почитателей… Кейт обернулась к рыжеволосой:
- Скажи мне, в деревне кто-нибудь оставляет еду для волшебного народца?
Женщина пожала плечами:
- Кое-где так делают, но здесь нужды нет, - ответила она. – Их кормит замок. Не-е-ет, если они и приходят в деревню, то не за едой. Дети – вот чего им надо.
- Но зачем?
Магистр Роджер тоже как-то упоминал о том, что волшебный народец похищает детей, но Кейт не запомнила, в чем там дело.
- Одни говорят, что в раззолоченных залах нужны слуги и рабы, другие уверяют, что все намного хуже, но ребенка-то все равно крадут, - ответила рыжеволосая. – Бабуля рассказывала, что ее родственница как-то положила младенца под бузинный куст, а сама пошла собирать ягоды с изгороди, и ребенка она больше никогда не видела. Беда в том, что на церкви не хватает колоколов, и вряд ли они появятся, пока в замке всем заправляет мастер Джон. Бывает по-разному. Поговаривают, что пуще всего надо беречься, когда плохой урожай.
Она судорожно прижала к себе мальчика, затем опамятовалась:
- Ну тут как посмотреть! Сама я в это не слишком верю. Этой весной они забрали дочку главного хозяина, а про плохой урожай тогда еще никто не думал.
Все голоса и мысли в голове Кейт внезапно затихли, воцарилось гробовое молчание.
- Гла,.. – слова не сразу шли на язык. – Главного хозяина?
- Главного хозяина, который прибыл с восточного побережья и женился на хозяйке замка, - нетерпеливо объяснила рыжеволосая. – Его зовут сэр Джеффри.
- Дочка сэра Джеффри утонула в Святом колодце.
- Это я слышала. Только дурак в такое поверит.
- На краю колодца нашли ее башмачок.
- Слетел, когда ее забирали, - ответила рыжеволосая. – Вы же не станете меня уверять, что она сумела залезть на колодец. Он высотой будет чуть не со взрослую женщину.
- Да, - медленно произнесла Кейт. – Я знаю. Знаю, но…
- И вот еще! Кто видел, как она падала, скажите мне! Вы же не станете…
- С ней был брат сэра Джеффри.
- Молодой хозяин? Про него я тоже слыхала. Говорили, что он на минутку отвел от нее взгляд, совсем как родственница моей бабули.
- Он был в пещере, и там никого не было. Он сидел и смотрел на тропу, так что никто не смог бы проскользнуть мимо него.
Рыжеволосая посмотрела на нее едва ли не с презрением:
- А что в глубине Колодца, он видел? – спросила она. – Там-то они и таятся, ловят золото и драгоценности, которые паломники бросают в воду. Смотрите, я же не говорю, что девочка не очутилась в Колодце. Я хочу сказать, что кто-то поднялся из Колодца и схватил ее.
Кейт живо представила себе покрытое резьбой высокое ограждение Святого колодца, из-за края которого тянется длинная худая рука в каплях воды.
- Но разве можно затаиться в Колодце? – запротестовала она. – Он выходит в провал под скалами, там течет подземная река, которая уносит все прочь.
- Коему-кому провалы и подземные реки как дом родной, - мрачно сказала рыжеволосая. – Попомните мои слова, она сейчас там, бедняжка, восседает на золоченом кресле. И в замке об этом прекрасно знают, и позор на их головы за то, что они ни словечка не сказали молодому хозяину, он-то думает, что убил ее, и у него сердце разрывается. Тише, тише, солнышко.
Малыш у нее на руках заворочался и начал хныкать. Женщина склонилась над ним:
- Тихо, тихо.
Кейт поднялась на ноги.
- Мне пора идти, - выдавила она через силу. – Нужно вернуться в замок.
Малыш перестал плакать и уставился на нее.
- Яблоко, - скала он.
- Тише, солнышко, будь умничкой, мама даст тебе яблоко завтра, - проворковала рыжеволосая. – Сядь-ка, сердце мое. Давай вернем славной леди ее плащ.
- Не стоит, - оглянулась Кейт. – Его одежда до сих пор не высохла. Мне некогда ждать. Оставьте пока плащ у себя, я потом за ним приду.
- В деревне вам любой покажет мой дом. И,.. – женщина запнулась и покраснела. – С этого дня все будут рады вас видеть, миледи, уж теперь-то…
- Хорошо, хорошо, - быстро проговорила Кейт. – Заберите плащ домой. Мне пора возвращаться. Нужно увидеться… поговорить… у меня есть дела.
Она почти дошла до тропы, когда сзади ее снова окликнули, и, оглянувшись, она увидела, что рыжеволосая женщина идет за ней, нащупывая что-то за пазухой.
- Я… я… Не примете ли подарок от меня, миледи? Я не могу отблагодарить вас как следует… а в замке нехорошо. Мне будет легче, если я буду знать, что у вас при себе есть холодное железо.
На ее ладони лежал маленький крестик на цепочке, вроде тех, которые бродячие торговцы продают крестьянкам, и единственным его отличием было то, что сделан он был не из серебра или меди, а из железа. Работа была грубой, а перекрученная и согнутая правая перекладина, казалось, отвалится при первом же прикосновении.
- Спасибо, - пробормотала Кейт, чувствуя себя почти так же, как и в тот день, когда Алисия, вся в слезах, бежала вслед за лошадьми сэра Джеффри, чтобы отдать ей свое главное сокровище, перьевой веер со вставленным зеркальцем.
В глазах женщины читался настойчивый вопрос, и Кейт порывисто пообещала:
- Я буду носить его, не снимая. Обещаю. Смотри!
Она надела цепочку на шею и спрятала крестик под сорочку. Рыжеволосая облегченно вздохнула.
- Не забудьте положить на него руку, если Дама-в-Зеленом снова окажется поблизости, - попросила она. – Святой крест и холодное железо обладают великой силой, и моя бабушка всегда говорила…
- Да-да, обязательно расскажешь мне о бабушке, когда я приду за плащом, - перебила ее Кейт. – Мне пора возвращаться. Надо… надо кое-что сделать.
И она тоже облегченно вздохнула.
[1] Английская средневековая поэма «Сэр Орфео», пер. В. Тихомиров.
