— Лучше бы я голодный сидел, чем твой позор жевать!
Это он скажет потом. Вечером. Когда на губах останется жирный блеск от курицы.
А пока, в девять утра девятнадцатого января, Сергей стоял посреди кухни в растянутых трениках. Смотрел в открытый холодильник.,
Пустая банка
Там, на средней полке, желтел кусок засохшего сыра. Рядом — кастрюля с вчерашними макаронами. Пустыми. Без масла. Без подливы.
— Опять рожки? — Сергей захлопнул дверцу. Звук вышел глухой, окончательный.
— Галь, мы что, в девяностых? Я мужик. Мне мясо нужно. Или хотя бы колбаса.
Я молча мешала ложкой в кружке кипяток. Кофе кончился еще вчера.
Красивая стеклянная банка, которую Сережа купил перед Новым годом, теперь стояла на подоконнике. Пустая. Только пахла дорогой арабикой.
— Сереж, до пенсии восемь дней, — сказала я тихо.
— Ты же сам знаешь. Всё потратили. Икру брали? Брали. Салюты эти за пять тысяч…
— Не начинай, — он сел за стол. Отодвинул тарелку с макаронами.
— У нормальной хозяйки всегда запас есть. А мы живем, как… Стыдно, Галя. Всю жизнь работали, а на кусок курицы не заработали?
Он говорил это мне.
Мне, которая тридцать лет кроила бюджет так, чтобы у него были и удочки, и машина.
— Нет у меня запаса, Сережа. Съели мы твой запас.
— Ну так придумай что-нибудь! — он резко встал.
— Вечером приду — чтоб ужин был. Человеческий.
Хлопнула входная дверь.
Я осталась одна. На кухне пахло пылью и пустой заваркой.
Чужие деньги
Январь тянулся, как резина. Праздничная радость выветрилась к третьему числу. К десятому наступило похмелье. Финансовое.
Открыла приложение банка. На счету светились 140 рублей. Хлеб и молоко. Один раз сходить.
В животе было пусто. Сама-то я могла и на каше посидеть. Но Сергей… Он будет ходить темнее тучи. Вздыхать. Демонстративно пить пустой чай.
Его гордость голода не терпит.
Я посмотрела на часы. Десять утра.
У соседки Вали, что живет через стенку, муж работает вахтами на севере. У них деньги водятся.
Одевалась я долго. Сапоги застегивала с трудом — молния заедала. Уговаривала себя: «Это не стыдно. Это просто быт. Все занимают».
Но руки холодели.
Валя открыла сразу. В ярком розовом халате. Пахло от нее сдобным тестом и уютом. Из глубины квартиры доносился шум телевизора.
— О, Галина Петровна! — улыбнулась она.
— За солью?
— Валюш, — я откашлялась. Голос сел.
— Тут дело такое… Неловко. В праздники не рассчитали немного. До пенсии четыре дня, а у меня… Перехватить бы. Тысячи три. Я двадцать третьего получу — сразу отдам.
Я смотрела на её пушистые тапочки с помпонами. Ждала, что сейчас начнет учить жизни.
— Да без проблем, — легко ответила Валя.
— Сейчас, телефон возьму, переведу. Вам на карту?
— Да. Спасибо тебе, Валя. Выручила.
— Ой, да бросьте. Сами сколько раз на мели сидели. Дело житейское.
Через минуту телефон в кармане пискнул.
Три тысячи.
Я выходила от неё с горящими щеками. Казалось, эта сумма жжёт телефон. Но липкий страх вечера отступил.
Курица с чесноком
В магазине у дома я чувствовала себя почти в своей тарелке.
К говядине не пошла — дорого. Свинина жирная, Сергей будет ворчать. Пошла к холодильникам с птицей.
Взяла упаковку куриных бёдер. Самых простых. Килограмм двести грамм.
Пакет молока.
Свежий батон.
Десяток яиц.
Масло.
На кассе выкладывала продукты на ленту с каким-то мстительным удовольствием.
Вот тебе, Сергей, твой «человеческий» ужин. Вот доказательство, что я «нормальная хозяйка».
— Пакет нужен?
— Да.
Домой шла быстро. Пакет приятно оттягивал руку. Тяжесть сытости.
К шести вечера квартира преобразилась.
Запах жареной куриной корочки с чесноком перебивал всё. Даже запах старых обоев.
На плите шкворчала сковородка. В кастрюле дымилось пюре — настоящее, на молоке с маслом. Я нарезала салат из капусты.
Сергей пришел в шесть пятнадцать.
Переступил порог. Ноздри хищно раздулись. Лицо, которое с утра было серым, мгновенно разгладилось.
— О-о-о! — протянул он, снимая куртку.
— Вот это другой разговор! А то «нет запаса, нет запаса»… Я знал, что ты у меня волшебница.
Мыть руки побежал быстро. Нетерпеливо.
Сел за стол. Я положила ему два самых румяных бедра. И гору пюре.
Ел молча. Сосредоточенно. Только косточки стучали о тарелку.
Я смотрела, как он откусывает мясо. Как вытирает хлебом масляный соус. Как жмурится.
В этот момент в доме было тихо и спокойно. Накормленный мужчина — безопасный мужчина.
— Хорошо, — выдохнул он.
Отодвинул пустую тарелку. На ней осталась только горка блестящих костей.
Откинулся на спинку стула. Похлопал себя по животу. И вдруг хитро улыбнулся. Взгляд стал цепким. Хозяйским.
— Галь, а деньги-то откуда? Ты же утром плакалась, что у нас по нулям.
Внутри у меня всё сжалось. Я знала, что спросит.
Правду говорить нельзя. Скажу правду — начнется: «Мы не побираемся!», «Я глава семьи!». Хотя как бы он решил проблему? Пошел бы таксовать с его спиной? Нет. Лежал бы и страдал.
Я отвернулась к раковине. Включила воду, чтобы не смотреть в глаза.
— В зимнем пальто нашла. Во внутреннем кармане. Тысячу с лишним. С прошлого года сунула и забыла. Ну и мелочь по сумкам пособирала. Хватило.
Ложь вышла гладкой. Бытовой.
— Ну вот видишь! — голос Сергея зазвучал самодовольно.
— Я же говорил! У нормальных людей всегда где-то что-то лежит. А ты панику развела. «Нищие, нищие»… Искать надо лучше.
Он встал. Подошел ко мне. Снисходительно похлопал по плечу.
— Молодец, мать. Умеешь, когда прижмет.
В этот момент в дверь позвонили.
Короткий, требовательный звонок.
Так звонят только свои.
Соль
— Кого там нелегкая принесла? — лениво проворчал сытый Сергей и пошел в коридор.
Я вытерла руки о полотенце и вышла следом, но опоздала. Он уже распахнул дверь.
На пороге стояла Валя. Всё в том же розовом халате. Только теперь в руках держала пустую чашку.
— О, Сереж, привет! — улыбнулась она во все тридцать два зуба.
— А Галя дома? Я тут борщ затеяла, а соль, как назло, тю-тю. Галь!
Я выглянула из-за спины мужа. Пыталась сделать знаки глазами: молчи, молчи. Но Валя смотрела не на меня. Она смотрела на Сергея.
— Слушай, Галь, — продолжила она, переминаясь с ноги на ногу.
— Я спросить забыла. Тебе три тысячи-то хватило? Или, может, еще тысячу докинуть до выходных? А то я знаю, как оно после праздников бывает. Сами такие же…
Время в коридоре остановилось.
Я слышала, как на кухне капает вода из крана. Кап. Кап. Кап.
Улыбка на лице Сергея медленно сползла. Сменилась выражением брезгливого недоумения. Он моргнул, переваривая услышанное.
— Какие три тысячи? — спросил он глухо.
Валя все-таки посмотрела на меня. Перехватила мой взгляд. Осеклась. Рука с чашкой дрогнула.
— Ой… — она прикрыла рот ладонью.
— Я это… Ну, утром Галя заходила… На продукты… Я думала, ты знаешь.
Сергей медленно повернул голову ко мне. Лицо красное. Шея надулась.
— Соль, Галь, дай, пожалуйста, — пробормотала Валя. Она уже пятилась назад к своей двери.
— Или ладно, я потом… Извините.
Она исчезла, хлопнув дверью.
Мы остались одни в тесном коридоре. Запах жареной курицы, который пять минут назад казался запахом счастья, теперь душил.
— Ты… заняла? — голос Сергея был тихим. Свистящим.
— Сереж, я же говорила. Денег не было совсем… — я отступила на кухню.
— Ты пошла к соседям побираться?! — рявкнул он так, что я вжала голову в плечи. — К Вальке? У которой муж — мужик как мужик? И сказала, что я семью прокормить не могу?
Он ворвался следом за мной.
— Сережа, есть было нечего! — крикнула я в ответ. Впервые за день.
— Ты утром орал, что макароны не хочешь!
— Да лучше бы я с голоду сдох, чем это! — он ткнул пальцем в сторону стола.
Там лежала гора костей. Обглоданных им дочиста.
— Ты меня опозорила! Перед всем домом! Теперь Валька своему расскажет. Тот — мужикам во дворе. «Сергеич у жены на еду заработать не может, баба по соседям с протянутой рукой ходит».
Он метался по кухне. Огромный. Сытый. Полный сил.
Энергия, которую я дала ему этим ужином, теперь выплескивалась на меня злобой.
— Я соврала про пальто, чтобы тебя не расстраивать!
— Враньё! — перебил он.
— Ты просто глупая, Галя. Бесхребетная. Нет бы потерпеть. Перекрутиться. У нас достоинство должно быть! Мы не нищие!
Он схватил со стола недопитую кружку с чаем. С размаху швырнул в раковину. Звон разбитого стекла резанул по ушам.
— Спасибо за ужин, жена. Наелся. Позором накормила.
Сергей развернулся и ушел в комнату.
Через секунду громко заработал телевизор. Он включил новости на полную громкость. Чтобы заглушить и мой голос, и, наверное, что-то внутри себя.
Цена сытости
Я осталась стоять посреди кухни.
Смотрела на стол.
На тарелке Сергея лежали аккуратные косточки. Ни кусочка мяса не оставил. Хлебом вымакал всё масло. Съел до последней крошки.
И тут меня накрыло странное спокойствие. Холодное.
Если бы я не заняла эти деньги, он бы сейчас лежал на диване. Тихий. Слабый. Несчастный. Жалел бы себя. А я бы чувствовала вину.
Я заняла. Я купила. Я приготовила. Я накормила.
И именно эта сытость дала ему силы кричать о гордости.
Его принципиальность проснулась только тогда, когда желудок перестал сводить от голода. Голодный человек о чести не думает. Он думает о еде. А сытый может позволить себе быть гордым за чужой счет.
Я подошла к столу. Взяла его тарелку. Жирную, блестящую в луче лампы.
В комнате бубнил телевизор. Сергей уже кому-то звонил. Судя по интонациям — жаловался на жизнь.
А я стояла и думала: интересно, если бы я сейчас предложила ему вернуть этот «позорный» ужин обратно — он бы согласился?
Вопрос был риторическим.
Я включила воду. Начала смывать жир с тарелки.
До пенсии оставалось восемь дней. И три тысячи долга.
Но почему-то мне казалось, что сегодня я заплатила гораздо большую цену. Я заплатила иллюзией, что мы одна команда.
Оказалось, нет. Есть он — со своей гордостью. И есть я. С реальностью.
И эти два мира не пересекаются.
А вы бы как поступили? Сидели бы на пустых макаронах из принципа, чтобы не уязвить самолюбие мужа, или накормили бы семью любым способом, наплевав на то, «что люди скажут»?
Понравилась история? Подпишитесь — это лучший сигнал автору, что тема важна.
Кажется, выход один: терпеть и молчать. Но есть другой путь, спокойный и рабочий.