Катя выключила духовку, и в этот момент раздался звонок в дверь. «Приехали, – безрадостно подумала она. – Начинается мой персональный новогодний ад с ангелочками-племянниками и их мамой-инквизитором».
– Дорогие мои! – голос сестры Веры прозвучал в прихожей ещё до того, как она сняла сапоги. – Ёлка-ёлка! Пахнет! Катюша, ты опять торт «Прагу» купила? Надо было домашний испечь, с душой!
«С душой, – мысленно парировала Катя. – У меня душа на работу с утра до ночи уходит, чтобы и на «Пражский», и на всё остальное хватало». Но вслух она лишь улыбнулась: – Заходите, раздевайтесь. Светочка, Глебушка, красавцы мои!
Дети, словно маленькие смерчи, пронеслись в гостиную, сразу к наряженной ёлке. Катя наблюдала, как они замирают перед горой сверкающих коробок с их именами. Она целый год копила на этот момент, на эти восторженные глаза. Вера же, скинув пальто, сразу двинула на кухню – проводить ревизию.
– Ой, икра красная? Зачем такую роскошь, Кать? Можно было паштетиком обойтись, главное – семья вместе.
«Вместе, – едва не фыркнула Катя. – Ты – чтобы критиковать, я – чтобы оправдываться». Но она молча налила шампанского. Сегодня будет всё иначе. Она дала себе слово.
Распаковка подарков напоминала красивый, шумный хаос. Света, распечатав коробку с новейшим iPhone, издала звук, средний между визгом и рыданием счастья. Глеб, обнимая игровую консьеру, прыгал на месте, забыв про все приличия. Катина душа пела. Она купила не устройства – она купила им кусочек мечты. И вот он, этот момент чистой, немеркантильной радости.
И тут Вера, поправляя салфетку на столе, изрекла своё. Тихо. С лёгкой, едва уловимой ноткой сожаления в голосе.
– Катюш, ну зачем же так-то? Такие дорогущие подарки... Думаешь, их любовь теперь навсегда купила?
Воздух в уютной кухне стал вдруг вязким и тяжёлым. Даже гирлянда на ёлке, казалось, померкла. Катя медленно поставила свой бокал. Неужели опять? Неужели и этот, её лучший, самый щедрый жест, будет обращён против неё?
– «Купила»? – переспросила Катя, и в её голосе впервые за много лет не было привычной виноватой ужимки. В нём было холодное, стальное недоумение.
– Ну, ты же понимаешь, о чём я. – Вера широко, по-сестрински открыла глаза. – Они же потом материалистами вырастут. Ценность простых человеческих радостей не познают. Любовь, Катя, не купишь в магазине за деньги.
В голове у Кати что-то переключилось. Тихо, но необратимо. Как срабатывает последний механизм в давно заведённых часах. Она посмотрела на Свету, которая уже робко, исподлобья поглядывала на мать, и на Глеба, прижавшего к груди заветную коробку.
– Ах, вот как, – сказала Катя на удивление спокойно. Она отошла к своему рабочему столу, открыла ящик и достала оттуда калькулятор и длинный, с иголочки, глянцевый блокнот. – Значит, любовь – не товар? Значит, мы против меркантильности в чистом виде?
– Ну конечно! – Вера была полна праведного спокойствия.
– Прекрасно. Тогда давай, как духовно близкие люди, проведём маленький аудит. Отделим зёрна высоких чувств от плевел финансовой составляющей.
Катя уселась за стол, с видом бухгалтера, открывающего годовую отчётность. Вера замерла в лёгком предчувствии неладного.
– Начнём с твоих подарков за текущий год, – голос Кати был деловит и ровен. – Мне на день рождения: мыло ручной работы. Пахнет, если честно, лошадиным шампунем. Рыночная стоимость – триста пятьдесят рублей. Себестоимость, учитывая твоё время и материалы, – около ста. Детям на мой праздник ты велела нарисовать открытки. Бумага – из моей же пачки для принтера, ноль рублей. Затраты души? Допустим, по пять минут на рисунок. Новогодний презент – носки, связанные из остатков бабушкиной пряжи. Условно двести. Итого, – пальцы Кати лихо застучали по клавишам, – твои материальные вложения в нашу с тобой любовь за год составляют примерно пятьсот пятьдесят рублей. Душевные усилия оставим за скобками, их сложно квантифицировать.
Вера покраснела. – Катя, это смешно!
– О, ещё как! – Катина улыбка стала шире. – Теперь мои подарки. Айфон Свете: сто двадцать тысяч. Консоль Глебу: шестьдесят. Итого – сто восемьдесят тысяч рублей. Это примерно тридцать две мои рабочие смены. Тридцать два дня моей жизни в душном офисе. По твоей же, Вер, прекрасной логике, выходит, что я вложила в наши родственные узы в... – она снова щёлкнула калькулятором, – в триста двадцать семь раз больше любви, выраженной в универсальном эквиваленте! Поздравляю. Ты только что математически доказала, что любишь меня и своих детей в триста с лишним раз меньше, чем я вас.
В гостиной воцарилась такая тишина, что был слышен только тихий гул холодильника. Дети не дышали. Вера смотрела то на сестру, то на калькулятор, словно увидела его впервые в жизни.
– Но... это же цинизм! – выдохнула она наконец.
– Нет, сестрёнка. Это – честность, – Катя оторвала от блокнота лист и с изящным росчерком вывела сверху: «ДОЛГОВАЯ РАСПИСКА». – Ты сама ввела в наш обиход курс конвертации любви в рубли. По этому курсу ты с детьми – злостные должники. Но я добрая. Проценты начислять не буду.
Она стала писать быстро, с каким-то освобождающим наслаждением.
«Я, нижеподписавшаяся Вера, совместно с малолетними иждивенцами Светланой и Глебом, настоящим признаю, что получила от своей сестры Катерины в текущем календарном году любви, выраженной в материальных благах, на сумму 179 450 рублей больше, чем отдала.
В счёт погашения данного морально-материального долга обязуюсь:
1. Воздержаться от критики образа жизни, внешности и кулинарных способностей Катерины сроком на десять (10) визитов.
2. Организовать и оплатить как минимум пять (5) совместных походов в кафе или кино без скрытых мотивов и последующих упрёков.
3. Произнести одну (1) искреннюю, не обусловленную ситуацией фразу «Катя, спасибо тебе за всё» в срок до следующего дня рождения Катерины.
В случае неисполнения обязуюсь вернуть сумму долга в натуральной форме (полученные подарки) или выплатить её рублями, согласно курсу ЦБ на день подписания».
Она с лёгким шуршанием пододвинула листок к сестре.
– Распишись, родная. А то я, законченная материалистка, без бумажки всё забуду.
Вера смотрела на текст, и на её лице сменялись самые разные эмоции: шок, обида, гнев. Катя замерла, готовясь к скандалу. Но вместо него сестра вдруг фыркнула. Потом ещё раз. Потом её плечи затряслись, и она рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче, до слёз, хватая воздух.
– Ах, Кать... Кать, – выдохнула она, вытирая глаза. – Да ты совсем ехидна! Долговую... на любовь!
За ней, облегчённо, захихикали дети. Напряжение лопнуло как мыльный пузырь. Катя позволила себе улыбнуться по-настоящему.
– Ну что, подписывать будешь? Или сразу гони сто восемьдесят тысяч?
– Да пошла ты со своей распиской! – сквозь смех выдохнула Вера, но листок к себе прибрала. – Ладно, дура. Признаю, накосячила. Спасибо... Правда, спасибо. Они так мечтали...
– Знаю, – тихо сказала Катя. – Поэтому и купила. А любовь... Знаешь, где она на самом деле?
Она подошла к столу и отломила кусочек от Верова пирога, который принесли с собой.
– Вот здесь. В этом, с душой испечённом, совершенно бесплатном пироге. И в твоих дурацких носках. И в моих дурацких айфонах. Просто она бывает разной. И считать её – последнее дело.
Они выпили за Новый год. А долговая расписка так и осталась лежать в Веровой сумочке. Она потом призналась, что хочет показать её мужу, когда тот в очередной раз забудет о годовщине свадьбы. Мол, смотри, как у нас в семье любовь учитывают – по полной программе.
А Катя, провожая их, поймала себя на мысли, что впервые за много лет новогодний вечер закончился не тяжёлым осадком, а лёгкой, светлой усталостью. И пониманием простой вещи: иногда, чтобы защитить свою любовь от чужих предрассудков, нужно надеть на неё броню из иронии и предъявить счёт. Только так и понимают.
❓ Дорогие друзья, какой вариант истории вам понравился больше?