Он — самое тихое и самое опасное существо в нашем отделении. Каждый день, вот уже тридцать пять лет, Паша занимает своё место на вытертом ковре перед телевизором. Его поза неизменна: ссутуленные плечи, руки, лежащие на коленях ладонями вверх, неподвижный взгляд, устремлённый в мерцающий экран. Мы так и не поняли за эти десятилетия — видит ли он там что-то, или просто смотрит в пустоту, в эту светящуюся точку бытия. Подойти к нему страшно. Назвать по имени — почти кощунство. Он живёт в своём коконе из тишины, который с каждым годом становится всё хрупче.
Пашин мир был выстроен ещё в детском доме, где-то на изломе эпох. Диагноз из советских медицинских справочников звучал как приговор: «идиотия». Сегодня говорят иначе — «глубокая умственная отсталость», но суть от этого не меняется. Его приучили, как животное. Дрессировали на базовый социальный минимум: подъём — ковёр у телевизора, еда — облизанная тарелка, отбой — неподвижность до утра. Механизм, отлаженный для чужого удобства.
И нам, честно говоря, этот механизм нравился. Самодостаточный пациент: ест, справляет нужду, моется без помощи. Тихий островок в бурном море интернатовских будней. Мы даже забывали иногда, какая бездна таится за этой внешней покорностью.
Изъян проявился в его взрывном характере. Пашин мир хрупок, как стекло. Малейшее отклонение от ритуала — чей-то смех, не вовремя включённый свет, брошенная в его сторону фраза — и тишина взрывается. Он не кричит словами. Он подпрыгивает на месте, издавая короткие, хриплые выкрики, похожие на рык загнанного зверя. В такие моменты он перестаёт быть Пашей и становится чем-то древним, слепым и невероятно сильным.
Провокаторы, скучающие обитатели отделения, обожают эту игру. Подразнить титана, увидеть проблеск дикой силы — лучшее развлечение долгих вечеров после ухода смены. Мы отгоняем их, конечно. Бдим. Но бдительность — ненадёжный щит.
Страшное начинается, когда взрыв не гаснет сам. Когда «аминазин» ещё только набирают в шприц, а Паша уже выходит из берегов. Мебель летит на пол с дребезжащим грохотом. Провокаторы, эти трусливые эльфы хаоса, исчезают в первые же секунды — они ведь только для забавы. А Паша остаётся один на один со своей яростью. Он ломал шкафы. Разбил кулаком свой любимый телевизор — тот самый, что был центром его вселенной. Казалось, в тот момент он разрушал не вещи, а клетку собственного существования.
И вот ты бежишь к нему. Не раздумывая. Процедура отработана: скрутить, обездвижить, ждать укола. Самые долгие десять минут жизни — это время между твоими руками, сковывающими его безумную силу, и приходом медсестры. Он вырывается. Но самое ужасное — не его попытки крушить мир вокруг, а то, что он обрушивает ярость на себя. Монотонный, глухой стук: голова об кафельный пол. Тупо, методично, с какой-то чудовищной целеустремлённостью.
Мы научились подкладывать подушку. Прижимать крепче. И молиться. Молиться, чтобы его кровь, брызжущая из рассечённой кожи, не попала на тебя. Потому что Паша — дитя лихих девяностых, детдомовского бардака, многоразовых шприцев и чужой халатности. В его крови может таиться всё что угодно — гепатит, что ещё. Одна небрежная медсестра тогда могла «подарить» инфекцию целому отделению. Обратного хода нет. И вот ты держишь бьющееся, окровавленное тело, чувствуешь жар его кожи, слышишь его хриплое дыхание, и вместе со страхом за него живёт в тебе низменный, животный страх за себя. Господи, только не эта кровь.
Потом приходит укол. Аминазин, старый, верный усмиритель. И паралич воли. Паша обмякает, его уносят. На пару месяцев наступает затишье. Он снова садится перед новым телевизором — таким же безликим, как прежний. Сидит тихо. Голова у него, наверное, болит. И ему не хочется «укольчиков». Провокаторы получают по заслугам — тихий шепот по палатам, испуганные взгляды. Ненадолго.
А я остаюсь. Стираю с пола пятна крови. Поправляю сбитую мебель. И смотрю на его спину, неподвижную у экрана. Он — самая простая и самая сложная загадка этого места. Тихий мальчик, приученный к порядку. Дикий зверь, бьющийся головой о стены своей клетки.
Вот и вся жизнь Паши, который тридцать пять лет сидит перед телевизором, глядя в экран, где, возможно, отражается только пустота, которую ему когда-то подарили вместо души.
По традиции обнял, приподнял, покружил, поставил. Подписывайтесь, ставьте лайк, улыбайтесь и будьте просто счастливыми.