Их брак длился два года, и эти два года Ольга искренне считала счастливыми. Они с Максимом встретились на дружеской вечеринке, зацепились взглядами через всю комнату, затеяли спор о каком-то старом фильме и уже через полгода расписывались в загсе. Не было пышной свадьбы, была поездка на море и уютная квартирка-студия, которую они сняли вместе, мечтая когда-нибудь накопить на свою.
Максим работал инженером в солидной проектной фирме, Ольга была талантливым дизайнером интерьеров, часто на фрилансе. Денег хватало на жизнь, путешествия раз в год и даже на формирование скромной «подушки безопасности». Они были командой: вместе готовили по выходным, ходили в кино, строили планы. Ольга обожала его спокойный, немного ироничный характер, его надежные руки, которые могли починить всё что угодно. Он ценил её лёгкость, оптимизм и тот творческий хаос, который она привносила в их упорядоченную жизнь.
Единственной, но весьма ощутимой ложкой дёгтя в этой бочке мёда была мать Максима – Валентина Петровна.
Валентина Петровна была женщиной шестидесяти с небольшим лет, полной энергии и… неутолимой жажды участия в жизни сына. Овдовев десять лет назад, она сконцентрировала всё своё материнское внимание на Максиме. И если в первые месяцы Ольга старалась наладить контакт, видя в ней одинокую женщину, то очень скоро её доброжелательность начала давать трещины.
Валентина Петровна не просто интересовалась их жизнью – она её изучала, как шпион из дешёвого детектива. Каждый их визит (а они старались бывать у неё раз в две недели, по воскресеньям) превращался в допрос.
«Оль, а что это у тебя на фото в инстаграме за ресторан? Дорого, наверное? Максюша, ты же не любишь морепродукты, зачем потакаешь?»
«Ремонт в ванной хотите сделать? А зачем? У вас же всё нормально. Лучше деньги отложите. Хотя… знаете, у меня вот унитаз подтекает, но я всё никак…»
«Вы в отпуск собрались? В Турцию? Ой, ну это же такая дыра сейчас, и дорого. Я вот в молодости на Чёрное море ездила – и дёшево, и сердито».
Но главной «фишкой» Валентины Петровны было вечное прибеднение и, как следствие, регулярные просьбы о финансовой помощи. Причём просьбы эти были виртуозно вплетены в ткань разговора.
«Ой, ребята, извините, что чай в таких стаканах – мои любимые фарфоровые чашки разбила, сервиз тот самый, бабушкин. Новый купить – цены сейчас аховые, у меня пенсия ведь мизерная».
«У соседки снизу сын из Германии холодильник привёз, без инея, бесшумный. А у меня этот громыхает, как трактор. Но ничего, проживу, привыкла».
«В поликлинике сказали, надо пропить курс этих витаминов, от суставов. Говорят, очень помогают. Посмотрела я на них в аптеке – семь тысяч! Да я на эти деньги полгода живу. Ничего, потерплю».
И Максим, добрый и чувствительный к материнским «страданиям» сын, обычно сдавался. Он не был маменькиным сынком в классическом понимании – у него был стержень, он умел говорить «нет» на работе, отстаивать своё. Но тут срабатывала какая-то древняя программа: мама, одна, старая, больная (хотя врачи, кроме возрастной гипертонии, ничего у неё не находили), надо помочь.
«Ольга , давай скинемся на холодильник? Она правда мучается со старым».
«Мам, на вот, купи себе эти витамины. Только, чур, к врачу сходить сначала!»
«Чашки… Ладно, заедем в Икею, выберем ей нормальный набор».
Ольга сперва соглашалась. Она понимала, что у пенсионерки действительно не самые большие доходы. Но постепенно её начало коробить. Во-первых, суммы просьб росли. Во-вторых, Валентина Петровна никогда открыто не благодарила, принимая помощь как должное: «Ну наконец-то, а то я уж думала, вы мне совсем помогать не хотите». В-третьих, Ольга начала замечать странные нестыковки. Приобретённый полгода назад «новый» холодильник благополучно стоял на даче (на которую, к слову, они же скидывались на ремонт крыши), а в городской квартире Валентины Петровны по-прежнему работал старый «трактор». Дорогие импортные витамины, как выяснилось случайно, были переданы «бедной одинокой соседке, у которой вообще никого нет».
Ольга пыталась осторожно поговорить с Максимом.
«Макс, мне кажется, твоя мама немного… манипулирует. У неё же есть сбережения, пенсия нормальная, дача. Зачем она постоянно просит?»
Максим хмурился. «Она не манипулирует, она просто одинокая и хочет внимания. А деньги – это такой повод для контакта. Не будь жадной».
Слово «жадная» резало слух. Она не была жадной! Она была готова помочь по-настоящему нуждающемуся человеку. Но её начинало греть ощущение, что их используют. Как банкомат с неограниченным лимитом и чувством вины вместо пин-кода.
Весной они наконец-то накопили на первоначальный взнос и купили свою однокомнатную квартиру в строящемся доме. Радости не было предела. Ключи получили летом, и сразу же затеяли ремонт. Хотели сделать всё быстро и качественно: поменять напольное покрытие, поклеить обои, установить новую кухню. Жить в пыли и среди строительного хаоса не хотелось, а снимать жильё на месяц-полтора было накладно.
И тогда Максим, слегка смущаясь, предложил: «Давай поживём у мамы? Пару недель, максимум три. Пока самый грязный этап. Она одна, места много. Я поговорю».
Ольга внутренне содрогнулась. Две недели под одной крышей с Валентиной Петровной? Это был вызов. Но логика была железной: экономия денег, да и формально отказать было неудобно – свекровь всегда делала вид, что рада их видеть.
«Только если это действительно на пару недель», – сдалась Ольга.
«Конечно!» – обрадовался Максим.
Валентина Петровна, узнав о просьбе, расцвела. «Конечно, родные мои! Сколько угодно! Я так соскучилась! У меня тут в зале диван раскладной отличный, а в кладовке ещё кровать старая. Будете как у Христа за пазухой!» В её глазах читалось неподдельное удовольствие: теперь источник финансирования будет под рукой 24/7.
Переезд на временное жительство прошёл нервно. Валентина Петровна сразу же установила правила: «Я встаю в семь, так что завтрак в полвосьмого. Ужин в семь. Я, конечно, приготовлю, но продукты… у меня свои-то на исходе». Намек был понят. Максим сразу же выдал ей пять тысяч на «продукты». Кладовка, обещанная под их вещи, оказалась забита хламом, который «ещё пригодится». Пришлось ютиться в углу зала.
Ремонт продвигался, но медленнее, чем хотелось. Находиться целыми днями на съёмной квартире было тяжело, и Ольга, чтобы не сходить с ума от бесконечных расспросов и нравоучений свекрови, взяла на себя часть домашних дел. Мыла посуду, подметала, вытирала пыль. Валентина Петровна это одобряла, но постоянно контролировала: «Оленька, ты тут шваброй не так водишь. Вот я как делаю…» или «Зачем ты выкинула эти пакетики? Они же ещё на раз сгодятся!»
Однажды, в середине второй недели их «ссылки», Валентина Петровна ушла на встречу с подругами (о чём сообщила с гордостью: «Мы в кафешке скромненькой посидим, по чашечке кофе, я уж как-нибудь из последних сил потяну»). Ольга, вздохнув с облегчением, решила провести генеральную уборку в своей временной комнате-зале и на кухне. Хотела хоть как-то отблагодарить за кров, пусть и вынужденно.
Убираясь на верхней полке кухонного шкафа, заставленной банками с забытыми соленьями и старыми сервизами, она решила протереть пыль. Там, в углу, лежала небольшая, ничем не примечательная картонная коробка из-под конфет «Птичье молоко». Коробка была старая, потертая по углам. Решив протереть и её, Ольга потянула коробку к себе. Она была неожиданно тяжёлой. От неловкого движения коробка выскользнула из рук и упала на пол, приоткрывшись.
Оттуда, рассыпаясь веером, выпали пачки денег. Плотные, хрустящие пачки пятитысячных купюр, перетянутые банковскими ленточками. Ольга замерла, не веря своим глазам. Она осторожно присела на корточки. Пачек было много. Десять, пятнадцать, двадцать… Она, затаив дыхание, быстро пересчитала. Двадцать пять пачек. По сто купюр в каждой. Она провела быстрый мысленный расчёт: 5000 * 100 = 500 000 рублей в одной пачке. 500 000 * 25 = 12 500 000 рублей.
Двенадцать с половиной миллионов рублей. Лежали в пыльной конфетной коробке на верхней полке в кухне Валентины Петровны.
У Ольги зазвенело в ушах. Все те разговоры о мизерной пенсии, о том, что «денег нет даже на хлеб», о дорогих лекарствах и сломанной технике – всё это всплыло в памяти кадром из абсурдного фильма. Она сидела на полу кухни, уставившись на разбросанные вокруг себя миллионы, и чувствовала, как внутри у неё что-то ломается. Ломается окончательно и бесповоротно.
Сначала пришла ярость. Горячая, слепая. Потом – леденящее спокойствие. Она аккуратно, стараясь не оставить отпечатков, собрала купюры обратно в коробку, закрыла её и поставила на место. Потом допила чай, стоя у окна, и стала ждать Максима.
Максим вернулся с ремонта усталый, перепачканный краской. «Льга, привет. Что тут у нас?» – он потянулся её обнять, но отстранился, увидев её лицо. Оно было бледным и очень сосредоточенным.
«Максим. Сядь. Надо поговорить. И показать кое-что».
«Что случилось? Мама что-то натворила?» – он насторожился.
«В каком-то смысле, да», – Ольга взяла его за руку и подвела к кухонному шкафу. «Поднимись на стул и достань ту коробку. Из-под «Птичьего молока». Аккуратно».
Максим, удивлённый, выполнил просьбу. Почувствовав вес, он нахмурился. Поставил коробку на стол. «Что это?»
«Открой».
Он открыл крышку. И остолбенел. Его лицо, обычно такое сдержанное, выразило целую гамму чувств: непонимание, шок, недоверие, а затем – медленно нарастающее осознание и гнев. Он молча пересчитал пачки, так же, как до него это сделала Ольга.
«Двенадцать с половиной… – прошептал он осипшим голосом. – Миллионов. У мамы. В коробке из-под конфет».
«Да, – холодно подтвердила Ольга. – Именно так. Наверное, это и есть те самые «последние деньги», которые она «проела на лекарства». Или, может, это та самая «небольшая пенсия»?»
Максим опустился на стул, схватившись за голову. Он не плакал. Он просто сидел, пытаясь перезагрузить свою картину мира. Всё, во что он верил, всё, что оправдывало его постоянные уступки, его финансовые вливания, его чувство вины – оказалось колоссальной, циничной ложью.
«Зачем? – выдавил он наконец. – Зачем ей это? Зачем она… выпрашивала у нас эти жалкие пять, десять, двадцать тысяч, когда у неё… это?»
«Власть, – тихо сказала Ольга. – Контроль. Ощущение, что ты нужна. Что ты всё ещё можешь что-то требовать. И, возможно, просто жадность. Привычка. Она же не просто просила – она унижала нас этим, ставила в положение должников, виноватых. “Я бедная, а вы такие успешные, не поделитесь?”»
Они просидели молча несколько минут. Потом Максим поднял голову. В его глазах горел незнакомый Ольге холодный огонь. Горечь предательства от самого близкого человека – матери – была сильнее любой злости.
«Так, – сказал он твёрдо. – Так. Ладно. Она играла в бедную родственницу. Хорошо. Мы сыграем с ней в её же игру. Но по нашим правилам».
Ольга почувствовала, как по спине пробежали мурашки. «Что ты хочешь сделать?»
«Мы ничего не будем делать. Мы просто… создадим ситуацию. И посмотрим, как она себя поведёт. Виртуозно, как ты и сказала. Без скандалов, без обвинений. Пусть сама всё покажет. Готова?»
Взгляд Ольги загорелся в ответ. Готова ли она? Ещё как.
План созрел быстро. Он был рискованным, но элегантным. Всё зависело от актёрского мастерства и хладнокровия.
На следующий день, когда Валентина Петровна вернулась с очередной «скромной» прогулки, они с Максимом встретили её трагическими лицами.
«Мама, у нас ЧП», – без предисловий начал Максим.
Валентина Петровна насторожилась, но в её глазах мелькнуло привычное ожидание: «сейчас попросят денег».
«Что случилось, родные?»
«С ремонтом катастрофа, – вступила Ольга, делая испуганные глаза. – Мы неправильно рассчитали смету. Совсем. Оказалось, что новая электрика и выравнивание стен – это в три раза дороже. Нам не хватает… ну, очень существенной суммы. Мы в отчаянии».
«Сколько?» – спросила Валентина Петровна, и в её голосе зазвучали обертоны не беспокойства, а скорее любопытства и даже… злорадства? Мол, вот, небось, нахватали кредитов, а теперь плачете.
«Полмиллиона, – мрачно выдохнул Максим. – Иначе стройка встанет, а мы уже продали старую мебель, съехали с той квартиры… Мы в ловушке». Он искусно изобразил панику человека, загнанного в угол.
Валентина Петровна на секунду замерла. Полмиллиона! Это же целая пачка из её коробки! Мысль явно пронеслась в её голове. Но привычка брать, а не давать, оказалась сильнее.
«Ой, детки, детки… – закачала она головой, принимая скорбный вид. – Я же вам говорила, не замахивайтесь на то, что не можете потянуть. А у меня… вы же знаете, у меня копейка к копейке. Я бы помогла, родные, да нечем. Последние пять тысяч на лекарства отдала, вот чек даже сохранила». Она порылась в сумочке и торжественно протянула им чек из аптеки на 4876 рублей.
Ольга едва не фыркнула. Игра началась.
«Мы понимаем, мама, – вздохнул Максим. – Мы не к тебе. Мы думаем… нам придётся продавать машину. Или брать микрокредит под бешеные проценты».
«Микрокредит? – ахнула Валентина Петровна. – Да вы с ума сошли! Это же грабёж! Лучше продавайте машину. Хотя жалко, конечно…» В её тоне слышалось искреннее сожаление о потенциальной потере их имущества, но не о их проблемах.
План «А» сработал. Помочь, даже имея возможность, она не собиралась. Это было важным подтверждением.
Наступил этап «Б». Через пару дней Ольга, «случайно» разговаривая по телефону с подругой (так, чтобы свекровь непременно подслушала), сообщила радостную новость: «Да-да, представляешь! Нашёлся инвестор для моего дизайн-проекта! Частное лицо, очень богатое. Готов вложить деньги, но хочет встретиться и обсудить всё лично. В ресторане, конечно. Да, я волнуюсь жутко! Если всё сложится, нам как раз не хватает на ремонт!»
Валентина Петровна, мывшая в это время посуду, замедлила движения. Уши были на макушке.
Вечером Максим «подлил масла в огонь»: «Льга, это же фантастика! Но надо выглядеть на все сто. У тебя же ничего делового нет. Надо купить платье, хорошую сумку… Но где взять? Все деньги ушли в ремонт».
«Занять у кого-то…» – грустно сказала Ольга.
Валентина Петровна молча взирала на эту сцену, лицо её было непроницаемо.
План «В» был самым рискованным. Через день, утром, Максим громко, на всю квартиру, сказал: «Всё, я поехал. Договорился с одним типом насчёт срочной продажи магнитолы и колёс с машины. Выручу тысяч сорок, это хоть что-то».
Как только он ушёл, Ольга, сделав панику в голосе, обратилась к свекрови: «Валентина Петровна! Беда! Я не могу найти свои серёжки! Не те, простые, а золотые, мамины, единственная память! Я их вчера снимала, думала, положила в шкатулку… Их нет! Вы не видели?»
«Нет, детка, не видела, – отозвалась та из комнаты. – Может, Максим куда задел?»
«Он бы не стал… – Ольга начала метаться по комнате, обыскивая всё. – Боже, это же единственная ценная вещь! Их и продать-то можно в случае крайней нужды… А сейчас как раз крайняя нужда!» Она устроила настоящий спектакль, рыдая и перерывая вещи.
Валентина Петровна наблюдала за этим с каменным лицом. Потом, вдруг, «осенило»: «Оленька, а может, ты их… не принесла сюда? Может, на старой квартире остались?»
«Нет, я точно помню, что надела их вчера!» – всхлипывала Ольга.
«Ну, не переживай так, – голос свекрови прозвучал почти нежно. – Вещь не живая. Вот если бы здоровье… Ладно, я в магазин схожу, хлеба куплю. Успокойся».
Как только дверь закрылась за ней, Ольга перестала плакать. Лицо её стало сосредоточенным. Она подошла к кухонному шкафу, надела перчатки (купленные накануне), встала на стул и осторожно сняла коробку. Открыла. Пачки лежали на месте. Все, кроме одной. Ровно одной пачки не хватало.
Ольга усмехнулась. Бинго. Мать не только не помогла в мнимой беде, но и, воспользовавшись паникой и отъездом сына, решила… пополнить свой запас? Или просто воспользовалась моментом, чтобы снять «комиссию» за проживание? Полмиллиона рублей. За серёжки, которых никто не терял.
Она аккуратно поставила коробку на место, сняла перчатки и спрятала их. Потом села ждать. Ждать кульминации.
Максим вернулся через пару часов. Ольга встретила его у двери и тихо, на ухо, сообщила: «Не хватает одной пачки. Полмиллиона. Она сходила в магазин на час дольше обычного».
Лицо Максима исказила гримаса глубочайшего отвращения. Он кивнул. «Всё. Хватит. Заканчиваем этот цирк».
Валентина Петровна вернулась, неся сетку с хлебом и кефиром. Выглядела она странно оживлённой.
«Ну что, Оленька, успокоилась? Нашлись серёжки?»
«Нет, – уныло сказала Ольга. – Пропали. Как сквозь землю».
«Эх, жалко… – покачала головой свекровь, но в глазах её не было ни капли сожаления. – Вот, купила вам пирожков с капустой, любите же. Идите, чай пейте, не грустите».
Они сели за стол. Напряжение висело в воздухе. Максим отпил чаю, поставил чашку с лёгким стуком.
«Мама, – начал он спокойно, слишком спокойно. – У нас к тебе серьёзный разговор. По поводу денег».
Валентина Петровна насторожилась. «Я же сказала, у меня ничего нет. Чем могу…»
«Нет, не так, – перебил её Максим. – Мы не будем просить. Мы хотим вернуть тебе твоё».
Она замерла. «Что… что вернуть?»
«Твои деньги. Которые мы, по незнанию, всё это время у тебя занимали. Копеечку к копеечке, как ты говоришь».
«Какие деньги? Ты что-то путаешь, сынок…»
«Я ничего не путаю. – Максим встал, подошёл к кухонному шкафу и, не вставая на стул, просто указал рукой на верхнюю полку. – Там, в коробке из-под «Птичьего молока». Двенадцать с половиной миллионов рублей. Нет, уже двенадцать ровно. Одну пачку ты сегодня… изъяла. На всякий случай».
Лицо Валентины Петровны стало сначала белым, как мел, потом покрылось красными пятнами. Она открыла рот, но не издала ни звука. Глаза бегали от сына к невестке и обратно.
«Вы… вы что, лазили в мои вещи?! – выдохнула она наконец, пытаясь перейти в наступление. – Это моё! Это мои сбережения! Это… наследство от твоего отца! Я имела право не говорить!»
«Имела, – холодно согласился Максим. – Имела право не говорить. Но не имела права каждый месяц выпрашивать у нас деньги на еду, на лекарства, на ремонт, клянча и прибедняясь! Не имела права разыгрывать из себя нищую старушку, когда у тебя на полке лежит целое состояние!»
«Я… я копила на чёрный день! – закричала она, и в её голосе впервые зазвучала настоящая, животная паника. – А вы молодые, здоровые, сами заработаете!»
«Мы и зарабатывали, – вступила Ольга. Её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. – И делились с тобой. Искренне. Думали, помогаем. А ты над нами просто… издевалась. Ты нас обманывала и унижала. Зачем?»
Валентина Петровна смотрела на них, и её защитная броня трескалась. Всё её актёрство, вся игра ушли, осталась лишь пойманная за руку, жадная и испуганная старуха.
«Я… я же мать! – попыталась она взять последний, самый низкий аргумент. – Я тебя растила, сынок, одна! Всё для тебя! А ты теперь с женой против меня? Из-за каких-то денег?»
«Это не «какие-то деньги», мама, – голос Максима дрогнул, но он продолжил. – Это доверие. Это уважение. Ты его растоптала. Ты заставила меня чувствовать себя виноватым, когда я не был виноват. Ты заставила Ольгу думать, что она жадная. Ты играла в свои игры, а мы были пешками. Всё кончено».
Он повернулся, взял со стола ключи от их новой квартиры. «Ремонт мы как-нибудь доделаем. Сегодня же съезжаем. В гостиницу, к друзьям, неважно. Больше мы к тебе не придём. И денег – ни копейки. Никогда. У тебя их, как я вижу, более чем достаточно на все твои «чёрные дни». И на белые тоже».
Ольга молча собрала их немногие вещи в сумку. Они двигались автоматически, в гробовой тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием Валентины Петровны.
На пороге Максим обернулся. «И знаешь, что самое обидное? Если бы ты честно сказала: «Дети, у меня есть сбережения, но я боюсь их трогать, помогите немного», мы бы помогали тебе с ещё большей охотой. Потому что ты была бы честной. А теперь… Теперь у тебя есть только твои деньги. И больше ничего».
Они вышли, закрыв дверь. За ней раздался сдавленный, не то злой, не то отчаянный крик, а потом – звук разбитой посуды.
Они действительно сняли номер в недорогой гостинице на оставшиеся дни ремонта. Молчали почти весь вечер. Потом Максим обнял Ольгу и прошептал: «Прости. Прости за всё это. За свою слепоту».
«Ты не виноват, – ответила она, прижимаясь к нему. – Ты хотел быть хорошим сыном. Виновата та, кто решила, что можно играть на этом чувстве».
Прошло полгода. Квартира была обустроена, жизнь вошла в новую колею. Они не общались с Валентиной Петровной. Она звонила сначала каждый день, потом реже. В голосе её были и слёзы, и упрёки, и новые попытки манипуляции («Я, наверное, скоро умру, одна, в пустой квартире…»). Максим был непреклонен. Он отправлял её звонки на автоответчик, а на сообщения отвечал коротко и сухо: «У тебя всё есть. Обращайся в соцслужбы, если нужна помощь по хозяйству. Мы не общаемся».
Ольга иногда ловила себя на мысли, что ей… не то чтобы жаль свекровь. Ей было противно и грустно от всей этой истории. От осознания, что жадность и желание контролировать могут так исказить душу человека.
Однажды, просматривая новости, она наткнулась на статью о мошенничестве с финансовыми пирамидами. И там, в списке пострадавших, мелким шрифтом, было упомянуто имя: Валентина Петровна С. Потеряла значительную часть сбережений, пытаясь вложить деньги под высокий процент.
Ольга показала статью Максиму. Он прочитал, долго смотрел в окно.
«Она не изменилась, – сказал он наконец. – Просто нашла новых, «профессиональных» манипуляторов. Которые взяли у неё не тысячи, а миллионы».
«Позвонишь?» – осторожно спросила Ольга.
Максим покачал головой. «Нет. Это её жизнь. Её выбор. Она предпочла деньги – доверию, контроль – любви. Пусть теперь пожинает плоды. Мы предложили ей руку, а она хотела взять всю руку по локоть. Больше у нас для неё ничего нет».
Он обнял жену. За окном шёл дождь, смывая пыль с городских улиц. В их новой, светлой квартире пахло свежей краской и кофе. Здесь не было места лжи, манипуляциям и конфетным коробкам, набитым обманом. Здесь было только они. И это было самое ценное, что у них было. То, что не купишь ни за какие миллионы.
