Новость о применении нового грозного оружия 6 августа 1945 года моментально стала главной темой американских СМИ.
Уже в день удара многие ведущие газеты вынесли сообщение о Хиросиме на первые полосы — не как очередной эпизод войны, а как событие, меняющее саму природу вооружённого конфликта.
Важнейшим было не столько то, что Япония подверглась новой атаке, сколько то, что мир вступал в эпоху принципиально нового оружия.
Заголовки первого дня.
Заголовки американской прессы того дня можно условно разделить на две логики подачи.
Первая — лаконичная и ударная. Газеты вроде Pittsburgh Press, Milwaukee Journal или Portsmouth Times ограничивались формулами вроде «Атомная бомба сброшена на Японию» или «Секретная атомная бомба стёрла Японию».
В них почти всегда присутствовали три элемента: указание на тип оружия («атомная бомба»), обозначение цели в самом общем виде («Япония») и глагол действия — от нейтрального «сброшена» до эмоционального «уничтожила» или «стёрла».
Такой язык создавал нужный эффект мгновенно. Читателю не объясняли, что это за оружие — ему предлагали почувствовать его мощь уже в первых двух словах.
При этом отсутствие названия Хиросимы было не случайным: удар представлялся не как атака на город и население (вот это вообще поначалу пытались скрыть или видоизменить), а как удар по государству-противнику.
Это укладывалось в давно выстроенную ещё президентом Франклином Д. Рузвельтом концепцию — война ведётся не против народа, а против «милитаристов», «гангстеров», стоящих у власти в Японии. В этой логике атомная бомба выглядела не катастрофой, а возмездием за Пёрл-Харбор, американских пленных и т.д.
Вторая группа заголовков шла дальше. Газеты вроде Norwalk Hour или Ellensburg Daily Record делали акцент не только на факте применения оружия, но и на его масштабе: «Мощь превышает 20 тысяч тонн тротила», «Величайшее смертельное оружие стало реальностью».
Здесь читателю уже предлагалась не просто новость, а измерение — цифра, переводящая абстрактную «атомную бомбу» в наглядный образ сверхразрушительной силы.
В отдельных случаях риторика доходила до апокалиптических формул вроде «король ужаса», подчёркивая не столько военный, сколько цивилизационный перелом.
Президентская версия.
Однако главным источником смыслов 6 августа стала не сама пресса, а Белый дом. В отличие от Пёрл-Харбора или Мидуэя, где сначала формировался газетный образ события, а затем следовало «напутственное президентское слово», в случае с Хиросимой всё произошло наоборот.
Именно заявление Гарри Трумэна задало тезисы газетного восприятия. В первом же абзаце он дал журналистам готовые формулы: одна бомба, Хиросима, эквивалент 20 тысяч тонн тротила, сравнение с крупнейшими бомбами прежних войн. Эти элементы почти буквально перекочевали в заголовки.
Не менее важной была и риторика умолчаний (и даже в общем-то искажения реальности). Трумэн назвал Хиросиму «важной базой японской армии», не уточняя, что речь идёт о городе с сотнями тысяч жителей.
Такая формулировка позволяла избежать вопроса о гибели мирного населения и одновременно легитимировала цель удара. Вслед за этим президент напоминал о Пёрл-Харборе, выстраивая прямую причинно-следственную связь: атомная бомба — это возмездие и завершение войны, а не моральная катастрофа.
Пресса 6 августа практически не выходила за пределы этих рамок. Газетные материалы служили не столько расследованием или осмыслением события, сколько расширенным комментарием к словам президента.
Читателю предлагался не поток слухов и фрагментарных сообщений, а заранее подготовленный пакет информации: официальное заявление, научные комментарии, справки о разработке оружия, фотографии лабораторий и заводов.
Это создавало ощущение контроля, порядка и технического триумфа Штатов — «битвы в лабораториях», выигранной так же, как битвы на море и в воздухе.
Тайное становится явным.
Однако уже на следующий день эта конструкция начала трескаться.
7 августа газеты сохранили общий вектор — атомная бомба как средство скорейшего окончания войны, — но в заголовках всё чаще появлялась тема последствий. «Атомная бомба ускорит капитуляцию Японии», «Новая смертельная бомба начала опустошение страны» — тональность становилась мрачнее.
Оружие по-прежнему оправдывалось СМИ, но уже не восторгом перед техническим чудом, а логикой необходимости: жестоко, но быстро и, значит, гуманнее в перспективе.
Параллельно возникла и другая линия — сомнение. Некоторые издания начали открыто писать о цензуре, о сокрытии масштабов разрушений и жертв.
Появились вопросы: как можно назвать город с населением более 300 тысяч человек «военной базой»? Почему в официальных сообщениях почти нет информации о судьбе гражданских? Впервые Хиросима в газетах всё чаще обозначалась именно как город, а не как абстрактный «военный объект».
И всё это делалось в стране, где власть попыталась было подготовить «четкие ответы» и указать журналистам на «магистральное освещение тематики». В стране, которая не первый год воевала с жестокой империей (не имевшей никаких моральных ограничений, помним про отряд-731 и Нанкин) и даже отправила собственных граждан японского происхождения в «лагеря временного проживания».
Отдадим должное журналистам, которые не просто жалели мирное население противника, но ещё и поверили сообщениям с японской стороны.
Эта смена риторики почти мгновенно отразилась и в частных письмах американцев. Если 6 августа в них преобладали восхищение и чувство гордости за «оружие, которое закончит войну», то уже 7–8 августа всё чаще звучали страх и раскаяние.
Люди начинали писать родным не о победе, а об уничтоженном городе, о погибших гражданских, о том, можно ли назвать такое завершение войны цивилизованным. Общественное восприятие, серьезно зависимое от прессы, так же быстро реагировало на изменения её тона.
Таким образом, история первых дней после бомбардировки Хиросимы — это не только история военно-научного решения, но и история утраты информационного контроля.
Если 6 августа образ атомной бомбы был практически целиком сконструирован Белым домом и воспроизведён прессой как единый нарратив технологического триумфа и справедливого возмездия, то уже 7 августа этот чудный образ начал распадаться.
Газеты разделились, общественное мнение — поколебалось, а атомная бомба стала восприниматься не только как средство победы, но и как символ моральной границы, которую человечество, возможно, только что перешло.
На данный момент США до сих пор остаются единственным в мире государством, применившим атомное оружие не только против реального противника, но и против мирного населения.
Россия же не имеет в своей истории подобной страницы. Безусловно, атомные технологии необходимо развивать. Но делать упор исключительно на военную сферу — не стоит. Кроме того, не атомом единым.
Россия укрепляет статус глобального лидера в атомной энергетике, одновременно совершая рывок в развитии «зелёных» технологий.
Нацпроект «Новые атомные и энергетические технологии» ставит амбициозные цели: от роста доли АЭС в энергобалансе страны до создания высокоэффективной солнечной генерации.
Уже сегодня это приносит реальные результаты — от мобильных ветроустановок в Красноярске до мощных газовых турбин, замещающих импорт.
В нефтегазовой отрасли процент импортного оборудования планируется снизить до 20%.
Сегодня РФ — мировой лидер по числу энергоблоков, строящихся за рубежом. «Росатом» возводит 22 блока большой мощности в семи странах. К 2045 году доля атомной генерации в РФ вырастет до 25%.
Если вдруг хотите поддержать автора донатом — сюда (по заявкам).
С вами вел беседу Темный историк, подписывайтесь на канал, нажимайте на «колокольчик», смотрите старые публикации (это очень важно для меня, правда) и вступайте в мое сообщество в соцсети Вконтакте, смотрите видео на You Tube или на моем RUTUBE канале. Недавно я завел телеграм-канал, тоже приглашаю всех!