Воздух в субботу был густой и сладкий, пах корицей и яблочным пирогом. Лена нажала на звонок, балансируя на бедре огромной коробкой с тортом. Это был не просто торт, а кондитерский шедевр — трехэтажный пиратский фрегат с шоколадными пушками. Она улыбалась в предвкушении. День рождения Артёмки, ее племянника, единственного наследника семейной фамилии. Ей нравилась эта праздничная кутерьма, нравилась ее роль «лучшей тети», которая всегда угадывает с подарками.
Дверь распахнул ее младший брат, Денис, сияющий, как начищенный самовар.
— Ленка, привет! Ну наконец-то! Катя, встречай, тяжелая артиллерия прибыла!
Он ловко перехватил у нее коробку, и Лена шагнула в квартиру, которую знала лучше, чем свою собственную съемную студию на окраине. Каждый паркетный скрип здесь был оплачен ее бессонными ночами.
Ровно год назад, когда она закрыла последний платеж по ипотеке и, казалось, выдохнула семь лет каторги, мать, Тамара, завела разговор: «Леночка, пусть Денис с Катей тут поживут, а? У них же Тёмка на руках, мотаются по съемным углам, так неудобно. А ты одна, тебе-то что. Пусть поживут, пока на ноги не встанут».
Лена согласилась. Ей не было жаль. Она и впряглась-то в эту «двушку» в приличном районе не столько для себя, сколько ради «семьи». Чтобы было «родовое гнездо».
Гостиная гудела. Родня со стороны Кати, пара институтских друзей Дениса, и во главе стола, на почетном месте, восседала Тамара, их мать. Тихая, в своей лучшей крепдешиновой блузке. Лена обняла ее, вдохнув до боли знакомый аромат «Клима».
— Устала, дочка? — мягко спросила мать.
— Да нет, мам, прорвалась. Еле дотащила этот корабль, — Лена рассмеялась и пошла в ванную.
Оттуда, сквозь шум воды, она слышала, как командует Денис: «Так, все к столу! Сейчас будет главный тост!»
Она вернулась, когда бокалы уже наполнились. Тёмка сидел у отца на коленях и сосредоточенно пытался выковырять горошину из оливье. Вокруг было шумно, весело, по-домашнему.
Денис поднял бокал. Его лицо, обычно по-детски капризное, сейчас лучилось неподдельным счастьем.
— Дорогие мои! Я хочу поднять этот бокал… за самого важного человека в моей жизни! Нет, Катюш, не за тебя, — он игриво подмигнул жене. — За мою маму! Мамочка, спасибо тебе!
Тамара зарделась, скромно опуская глаза.
— Мы с Катей… мы о таком и не думали. Спасибо тебе за этот… за этот немыслимый подарок! Теперь у нас с Катюхой и Тёмкой есть свой, настоящий дом! За тебя, мама!
Гости взорвались аплодисментами. «Какой сын!», «Тамара, золотой у тебя парень!», «Повезло Кате со свекровью!».
Лена тоже подняла бокал, но улыбка примерзла к лицу. Она не уловила суть. «Немыслимый подарок»? «Свой дом»? Она перевела взгляд на брата.
— Дэн, ты о чем?
Денис, уже пригубивший, посмотрел на нее с недоумением, как на ребенка, не понявшего шутку.
— Лен, ты чего? Мама же нам эту квартиру подарила! Насовсем!
Воздух в комнате стал плотным, как вата. Смех гостей превратился в звенящий ультразвук. Лена медленно повернула голову к матери. Тамара на нее не смотрела. Она была невероятно занята: крошила хлеб на скатерть.
— В смысле… подарила? — голос Лены стал скрипучим, чужим.
Тишину разорвал голос Кати, у которой всегда была привычка говорить чуть громче, чем нужно.
— Ой, Лен, а ты что, не знала? Да мы сами в шоке! Тамара Васильевна нам такой сюрприз устроила! Мы уж и не ждали! Она на прошлой неделе дарственную на Дениса подписала! Мы вчера с Тёмой уже прописались! Представляешь? Своя квартира!
Слово «дарственная» ударило Лену под дых. Она смотрела на мать. На эту тихую, седую женщину, которая всю жизнь учила ее «быть порядочной» и «делиться с братом». А мать упорно разглядывала узор на тарелке.
В комнате повисла тяжелая, вязкая тишина. Гости вдруг поняли, что тост пошел куда-то не туда.
— Мам? — позвала Лена.
И только тогда Тамара подняла глаза. В них не было вины. В них была досада. Досада, что Лена портит ей триумф.
— Леночка, ну что ты начинаешь? — тихо, с укором сказала она. — Праздник же у ребенка. Потом разберемся.
«Потом». Это «потом» означало «никогда».
Лена обвела взглядом стол. Пиратский фрегат, стоивший половину ее оклада. Салат с крабовыми палочками, который она на дух не переносила, но так обожал Денис. Счастливое, сытое лицо брата. Виновато-радостное лицо его жены. И спокойное, почти праведное лицо матери.
Ее затошнило. Резко, до спазма в горле.
— Мне… мне надо выйти, — пробормотала она, наощупь хватая с вешалки сумку.
— Лен, ты куда? — крикнул ей в спину Денис, искренне не понимая, что случилось. — А торт кто резать будет?
Она не ответила. Она вывалилась на лестничную клетку, впечатав палец в кнопку лифта. Стены, выкрашенные в тошнотворно-салатовый, качались. Двери лифта открылись. Лена ввалилась в кабину и только тогда смогла сделать вдох. Воздуха не было. Семь лет ее жизни. Семь лет ее молодости, ее здоровья, ее нервов. Семь лет, которые только что подарили ее брату.
Лена не помнила, как добралась домой. Как открыла дверь своей студии, пахнущей пылью и одиночеством. Она вошла, не снимая куртки, и рухнула на жесткий диван, купленный на распродаже. В ушах гудело, и сквозь этот гул, как удары молотка, вбивались слова Кати: «Дарственная… на Дениса… прописались…».
Семь лет.
Всплыл тот разговор, семь лет и три месяца назад. Она только что пережила увольнение, чувствовала себя разбитой и неуверенной в будущем. Они сидели с матерью на крохотной кухне в старой «хрущевке».
— Леночка, дочка, — голос Тамары звучал мягко, обволакивающе. — Ты же у меня умница, скопила на первый взнос. Но сейчас времена такие… шаткие. А вдруг с работой что? А я пенсионерка, мне льготы. Давай на меня ипотеку оформим? Мне и процент дадут ниже, и одобрят без проблем. Это же для нас, для семьи. Будет наше гнездо. Ты же знаешь, я все для вас, для детей.
«Наше гнездо». «Для семьи». Эти слова стали ее религией. Она поверила. Она ухватилась за эту иллюзию «общего дела», которая так согревала ее в ее вечном одиночестве.
И она впряглась.
Сначала была ипотека, которую она закрыла досрочно за четыре года. Потом — ремонт. Она работала как одержимая. Основная работа в офисе с девяти до семи. А потом начиналась вторая смена: ночами она брала проекты на фриланс, писала тексты, настраивала рекламу, рисовала макеты.
Она забыла, что такое отпуск. Подруги звали то в Турцию, то на Алтай.
— Не могу, девчонки, дедлайн.
— Лен, ты себя загонишь! Поехали хоть на выходные в санаторий?
— В следующий раз. Мне платеж вносить.
Она помнила, как стояла в магазине перед витриной с зимними сапогами. Ее старые уже откровенно промокали. Она смотрела на ценник, мысленно прикидывала остаток на ламинат. И покупала новые войлочные стельки в старые сапоги. Она ела гречку и куриную грудку, убеждая себя, что это «ЗОЖ», а на самом деле — потому что на стейк из лосося уже не хватало. Она не ходила в кафе. Она не покупала себе новую тушь. Она жила в режиме тотальной, выжигающей экономии.
А в это время, раз в пару месяцев, стабильно раздавался звонок.
— Леночка, я так неудобно себя чувствую, прямо не знаю, как и просить… — начинала мать с виноватых интонаций. — Тут Дениске надо помочь. Ему же тяжелее, у него семья, Тёмка вот-вот родится. Машинка у них совсем развалилась, а им в поликлинику, по делам… Ты же поможешь брату? Он потом отдаст, как на ноги встанет.
И Лена, стиснув зубы от усталости, переводила деньги. Десять тысяч, пятнадцать, тридцать. Она же «сильная». Она «одна». Она «справится». Она откладывала на потом не только деньги. Она откладывала на потом всю свою жизнь. Свидания? Ей некогда, у нее горящий проект. Новое платье? Зачем, она и так из дома почти не выходит, только до офиса и обратно.
Она превратилась в функцию. В семейный банкомат. В безотказный ресурсный центр по обслуживанию «семьи».
И вот теперь, сидя в холодной куртке в своей студии, Лена наконец-то прозрела. Не было никакого «нашего гнезда». Была семилетняя, блестяще разыгранная афера. Она была не «любимой старшей дочерью». Она была ломовой лошадью, которую семь лет гнали к финишу, а у финишной черты главный приз — ее приз! — отдали другому. Тому, кого действительно любили. Кого жалели. Кого считали «слабым».
Боль была не от потери денег. Деньги — пыль, она еще заработает, она сильная, ее так воспитали. Боль была от предательства. От того, что ее любовь, ее жертву, ее семь лет жизни, ее некупленные сапоги и несостоявшиеся отпуска — все это просто взяли и обесценили. Переложили из ее кармана в карман Дениса.
И сделала это не чужая женщина, не мошенница с Авито. А мама. Ее тихая, мягкая мама, которая всегда говорила: «Главное, дочка, живи по совести».
Лена сняла куртку. Руки ходили ходуном. Она подошла к столу, открыла ноутбук и начала искать папки. Папки с чеками, с квитанциями, с банковскими выписками за семь лет. Холодная, ясная ярость вытесняла шок и обиду. Она больше не собиралась быть «хорошей девочкой».
Прошла ночь. Лена не спала. Она не плакала. Она сидела за ноутбуком, и холодная, методичная ярость превращалась в цифры и строчки. Она сводила дебет с кредитом. Она поднимала архивы банковских переводов, сканировала квитанции, которые по старой привычке «хорошей девочки» складывала в папку. К утру у нее был файл. Семь лет ее жизни, оцифрованные и сведенные в итоговую сумму с шестью нулями. Сумму, от которой у любого нормального человека остановилось бы сердце.
Умывшись ледяной водой, она оделась. Не в привычные джинсы, а в строгий брючный костюм, который купила для важной презентации. Собрала волосы в тугой пучок. Она шла не к маме. Она шла на самые важные переговоры в своей жизни.
Она приехала в старую «хрущевку», где выросла. Где ее всегда учили «делиться с Денисом».
Мать открыла сразу, словно ждала за дверью. Выглядела она плохо: опухшее лицо, красные глаза. Но не от раскаяния. От обиды.
— Ну, наконец-то, — голос Тамары дрожал от с трудом сдерживаемого возмущения. — Явилась! Я из-за тебя всю ночь на валерьянке! Ты что устроила? Ты как со мной разговаривала? Ты праздник сыну… брату… испортила! Денис расстроился!
Лена молча прошла в комнату. Села на старый диван, пружины которого она знала с детства. Положила на журнальный столик ноутбук и открыла его.
— Мама. Я пришла поговорить о деньгах.
Тамара замерла. Она ожидала криков, слез, мольбы — привычного репертуара «дочкиной истерики». Она не была готова к «переговорам».
— О каких деньгах, Леночка? Ты о чем?
— О моих. — Лена повернула экран к матери. — Вот таблица. Семь лет. Вот дата, вот сумма, вот назначение платежа: «Взнос по ипотеке», «Перевод на ремонт», «На стройматериалы». Вот переводы Денису, которые ты просила. Итого — одиннадцать миллионов четыреста пятьдесят тысяч рублей. По текущему курсу и рыночной стоимости квартиры — все тринадцать.
Тамара смотрела на экран, но видела лишь непонятные строчки. Она отшатнулась, словно от змеи.
— Ты что… ты считала? — в ее голосе был неподдельный ужас. — Ты… родной матери… копейки считала?
— Да, — твердо сказала Лена. — Как выяснилось, зря не считала раньше.
— Да как ты смеешь! — взорвалась мать. Праведный гнев был ее лучшей защитой. — Я же не себе! Я же не в казино проиграла! Это все в семье! Брату твоему!
— Это моя квартира, мама. Я за нее платила.
— Какая же она твоя, если она на меня записана! — выкрикнула Тамара и тут же осеклась, поняв, что сказала.
— Ах, вот как, — Лена медленно кивнула. — Значит, так. Хорошо.
— Леночка, ну что ты как неродная! — Тамара резко сменила тактику, переходя на плачущие, вкрадчивые ноты. — Ну пойми ты! Дениске нужнее! Он мужчина, у него семья, ребенок! Ему опорой быть надо! А он… он у меня такой ранимый, такой неприспособленный. Ему поддержка нужна!
Она подошла ближе, попыталась сесть рядом, взять Лену за руку.
— А ты у меня сильная! Ты вон какая… всего сама! Ты еще заработаешь! Тебе же проще, ты одна, на себя тратишь. Ну что тебе, жалко, что ли, брату помочь? Это же все равно в семье останется!
В этот момент в голове Лены что-то окончательно и бесповоротно сломалось. Вся ее жизнь, все ее жертвы, все ее «ты же сильная» выстроились в одну чудовищную картину. Ее сила была не поводом для гордости. Она была ее проклятием. Ее использовали как бесплатное приложение к «ранимому» брату.
Она посмотрела матери прямо в глаза.
— 7 лет я копила на квартиру и оформила ее на маму. А вчера я узнала, что она переписала её на моего младшего брата. — Она произнесла это вслух, и фраза, до этого бывшая просто болью, стала приговором. — Ты понимаешь, что ты сделала? Ты не просто отдала ему квартиру. Ты взяла семь лет моей жизни, моей молодости, моего здоровья… и подарила их ему. Просто потому, что он «ранимый».
— Перестань! — взвизгнула мать. — Это мой дом, мой сын! Как хочу, так и…
— Это не твой дом, — ледяным тоном отрезала Лена. — Это моя инвестиция. И я требую ее вернуть.
Тамара отпрянула.
— Ты… ты с ума сошла! Откуда у нас такие деньги?
— Это меня не волнует. — Лена встала. Вся дрожь прошла. Остался только холодный, звенящий покой. — У тебя и у Дениса есть два варианта. Вариант первый: вы берете кредит, вы продаете эту квартиру, вы ищете деньги — и возвращаете мне полную рыночную стоимость. Все тринадцать миллионов. Я даю вам на это месяц.
— Ты… ты…
— Вариант второй. Если через месяц денег не будет, я подаю в суд.
Мать схватилась за сердце. Это был ее коронный прием.
— В суд? На родную мать? Ты… ты меня в могилу сведешь! Да я…
— Я подам иск о неосновательном обогащении, — ровным голосом продолжила Лена, игнорируя спектакль. — У меня есть все выписки, все переводы с моего счета на твой с пометками «за квартиру». У меня есть свидетели, что ремонт делала я. И я потребую признать договор дарения Денису ничтожным, совершенным с целью увода имущества.
Тамара смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Она не узнавала эту женщину. Перед ней стояла не Леночка. Перед ней стоял чужой, страшный человек.
— Ты не посмеешь, — прошептала она.
— Посмею. — Лена закрыла ноутбук. — У тебя есть месяц, мама. Чтобы решить, кто тебе дороже: «ранимый» сын или собственная репутация и, возможно, свобода. Потому что это мошенничество в особо крупном размере.
Она пошла к выходу.
— Неблагодарная! — неслось ей в спину. — Я на тебя жизнь положила! Я тебя растила! Волчонок! Вырастила на свою голову…
Лена открыла дверь.
— Ты растила не меня, мама. Ты растила ресурс для Дениса. Но ресурс закончился.
Следующие несколько дней прошли как в бреду. Лена взяла на работе отгулы за свой счет. Она не ела, почти не спала. Она сходила на консультацию к юристу, сухому и деловому мужчине в дорогом галстуке. Он долго изучал ее распечатки, качал головой и цокал языком.
— Шансы, Елена Викторовна, прямо скажу, призрачные, — заключил он, отодвигая от себя бумаги. — Вы переводили деньги матери. Добровольно. Договора займа между вами не было. Расписок не было. Она была собственником и имела полное право подарить свое имущество кому угодно. Хоть сыну, хоть соседу.
— Но это же были мои деньги! — ее голос сорвался.
— Это вы знаете. И я вам верю, — он сочувственно пожал плечами. — Но в суде ваши переводы будут выглядеть как «помощь дочери престарелой матери». А договор дарения оспорить почти невозможно. Особенно между близкими родственниками. Мы можем, конечно, попробовать... зацепиться за «неосновательное обогащение», как вы и хотели. Но это будет долгая, грязная, дорогая тяжба. Вы разобьете семью вдребезги, потратите кучу нервов и денег, а на выходе, скорее всего, получите отказ.
Лена вышла от юриста, как оглушенная. Она знала это. В глубине души она всегда это знала. Но услышать это от профессионала было равносильно приговору.
Вечером начался штурм. Мать и Денис, видимо, поняв, что угроза суда реальна, сменили тактику. Они начали звонить. Когда она перестала брать трубку, они перешли в мессенджеры.
«Доченька, одумайся, не губи мать!» — писала Тамара.
«Лена, ты не в себе? Мать по судам таскать? У нее сердце! С ней случится что — на тебе будет!» — это Денис.
Потом подключилась «тяжелая артиллерия» — тетя Валя из Саратова, мамина сестра.
«Леночка, что ж это деется! — гудел ее бас в голосовом сообщении. — Тамара вся в слезах, давление двести! Из-за квартиры… из-за железок этих! Родную мать! Ты же сильная, ты же умная, уступи ты Дениске, он непутевый, ему нужнее! Семья — это главное!»
Лена сидела на своем дешевом диване, смотрела на мигающий экран телефона и вдруг рассмеялась. Тихим, страшным, истерическим смехом.
Они все сговорились. Вся ее «семья». Вся их система была построена на том, что «Лена сильная» и «Лена уступит». Ей всю жизнь внушали, что она ломовая лошадь, и она ею была. И теперь, когда лошадь взбунтовалась, ее пытались загнать обратно в стойло кнутом — «ты убьешь мать!» — и пряником — «ты же умная».
Она поняла. Юрист был прав. Это будет грязная, долгая тяжба. Но не в суде. В ее душе.
Она могла пойти в суд. Она могла бы посвятить следующие пару лет тому, чтобы полоскать грязное белье, доказывать, что она не верблюд, видеть перекошенное от ненависти лицо брата и плачущее от манипуляций лицо матери. Она могла бы сражаться. И, возможно, даже отсудила бы какую-то часть. Но что бы она выиграла?
Она бы осталась в этой системе. Она бы так и не вышла из этой роли — роли обиженной дочери, которая доказывает, что ее обманули. Она бы так и осталась привязанной к ним этой войной.
Лена посмотрела на экран телефона, на котором высветилось очередное сообщение от Дениса: «Ты просто завидуешь, что у меня семья, а ты одна!».
Она посмотрела на это сообщение. И почувствовала, как многолетние, ржавые цепи, которыми она была прикована к этой «семье», с оглушительным скрежетом лопаются.
Она больше не хотела им ничего доказывать. Ни свою правоту, ни свою боль. Она не хотела их денег. Она не хотела их признания. Она не хотела их любви, которая оказалась такой уродливой.
Она хотела только одного. Тишины.
Она взяла телефон. Открыла черный список и внесла туда три номера: «Мама», «Денис», «Тетя Валя». Потом она открыла чат с матерью, набрала одно короткое сообщение и отправила его до блокировки:
«Я не буду подавать в суд. Можете жить спокойно. Вы победили. Но для меня вас больше не существует».
Она вытащила сим-карту и сломала ее пополам.
Прошел год. Лена сидела в маленьком кафе на набережной Батуми. Перед ней стоял кофе по-турецки и тарелка с ачмой. Она впервые за восемь лет была в отпуске. Настоящем. Она уволилась со старой работы и нашла новую, с релокацией. Она сняла светлую квартиру с видом на море. Она ходила на йогу и учила грузинский.
Она похудела, и оказалось, что у нее тонкие, красивые запястья. Она загорела, и в волосах выгорели пряди. Она выглядела… счастливой.
Она потеряла тринадцать миллионов. Но она купила себе свободу. Она заплатила страшную, непомерную цену за выход из игры, в которой ей была отведена роль вечного спонсора. Она поняла, что семь лет платила не за квартиру. Она платила за иллюзию материнской любви, которой для нее просто не существовало. Любовь была, но вся она предназначалась «ранимому» Денису. А ей доставалась только роль «сильной».
Она отпила горячий кофе. Она больше не была «сильной». Она просто была. И этого, впервые в жизни, было абсолютно достаточно.