— Свет, ну нельзя так тратить! У нас же семья, дети, надо экономить!
Павел положил на стол чек из магазина, ткнул пальцем в цифру. Две тысячи триста рублей. Я купила Мише кроссовки на физкультуру, старые развалились.
Я вытирала посуду, смотрела на чек.
— Паш, у него обувь порвалась. Он не мог ходить в дырявых.
Он провёл рукой по лицу, покачал головой.
— Света, я получаю тридцать восемь тысяч. Ты двадцать две. Шестьдесят на семью из четверых. Надо считать каждую копейку, понимаешь?
Я кивнула, повесила полотенце. Павел ушёл в комнату, я села на кухне, открыла тетрадь с расходами. Каждый месяц записывала всё — продукты, коммуналка, одежда, школа.
Мы жили так десять лет. С момента рождения Миши Павел начал повторять: денег мало, надо экономить, мы не можем себе позволить лишнего. Когда родилась Даша, стало ещё строже. Никаких кафе, никакого отпуска, никаких новых вещей без крайней необходимости.
Я перестала покупать себе одежду. Донашивала старое, штопала, перешивала. Дети ходили в вещах с распродаж, ели простую еду — каши, супы, макароны. Мясо два раза в неделю, фрукты только сезонные, дешёвые.
Павел каждый вечер считал расходы, хмурился, качал головой. Говорил: надо меньше тратить, я не могу больше зарабатывать, такая зарплата. Я кивала, вычёркивала из списка покупок всё, без чего можно обойтись.
Миша просил телефон — у всех в классе были, ему было неудобно. Павел сказал: нет денег, пусть учится, а не в телефон пялится. Даша хотела на танцы — подружки ходили, ей нравилось. Павел покачал головой: секции дорого, не потянем.
Я работала на полставки библиотекарем, забирала детей из школы, вела хозяйство. Мне предлагали полную ставку, но Павел сказал: дети важнее, кто-то должен быть дома, на няню денег нет.
Я смотрела, как подруги ходят в кафе, покупают новые куртки, возят детей на море. Слушала, как они жалуются на мужей, на усталость, на быт. У них были проблемы, но не такие, как у меня. У них были деньги на жизнь, а не на выживание.
В марте этого года Даша пришла из школы, заплаканная. Учительница сказала, что надо сдать деньги на экскурсию — три тысячи рублей. Все дети едут, кроме троих, чьи родители не заплатили.
Я обняла Дашу, вытерла ей слёзы. Вечером сказала Павлу. Он нахмурился, покачал головой.
— Три тысячи? Света, это же треть моей недельной зарплаты. Пусть не едет, ничего страшного.
Я смотрела на него молча. Даша сидела в комнате, я слышала, как она всхлипывает.
— Паш, ну пожалуйста. Она же будет одна из трёх, кто не поедет.
Он встал, подошёл к окну.
— Света, денег нет. Я не могу из воздуха их взять.
На следующий день я взяла подработку — разгружать книги в библиотеке по выходным. Ещё две тысячи в месяц. За полтора месяца накопила три тысячи на экскурсию. Даша поехала, вернулась счастливая.
Павел узнал про подработку, нахмурился. Сказал: зря перерабатываешь, надо было экономить на другом.
В мае свекровь, Галина Ивановна, пригласила нас на новоселье. Я удивилась — она всегда жила в двушке на окраине, откуда новоселье?
Павел сказал коротко: мать купила трёшку в центре, переезжает.
Я поставила чашку на стол, посмотрела на него.
— Купила? На что?
Он пожал плечами.
— Накопила. Пенсия, подработки.
Мы поехали на новоселье в субботу. Галина Ивановна встретила нас в просторной светлой квартире. Новый ремонт, мебель, техника. Всё свежее, дорогое.
Я стояла в прихожей, смотрела на паркет, на люстру, на встроенные шкафы. Галина Ивановна водила нас по комнатам, показывала кухню с островом, ванную с джакузи, спальню с огромной кроватью.
— Ну как? Нравится? Я так долго к этому шла!
Я улыбнулась, кивнула. Внутри всё сжалось в тугой комок.
Вечером, когда дети легли спать, я спросила Павла:
— Сколько стоит такая квартира?
Он сидел на диване, смотрел телевизор.
— Не знаю. Миллиона три, наверное.
Я села рядом.
— Паш, у твоей матери пенсия пятнадцать тысяч. Откуда у неё три миллиона?
Он не отвёл глаз от экрана.
— Накопила, говорю же.
Я взяла пульт, выключила телевизор.
— Пятнадцать тысяч в месяц. Даже если откладывать всё, без остатка — это двести тысяч в год. На три миллиона нужно пятнадцать лет. Ей семьдесят, значит, начала копить в пятьдесят пять. Тогда пенсия была вообще десять тысяч.
Он посмотрел на меня, лицо напряглось.
— Света, какая разница?
Я сжала пульт в руке.
— Большая. Потому что десять лет ты говоришь, что денег нет. Что твоя зарплата маленькая. Что мы должны экономить, отказывать детям, жить впроголодь. А твоя мать покупает трёшку в центре.
Он встал, прошёлся по комнате.
— Это её деньги. Она накопила.
Я встала тоже.
— Паш, я хочу знать правду.
Он остановился, посмотрел в пол.
— Я помогал матери. Переводил деньги. Она копила на квартиру.
Я села обратно на диван. Руки дрожали, в висках стучало.
— Сколько?
Он молчал.
— Сколько ты переводил ей каждый месяц?
Он сел напротив, не поднимая глаз.
— Пятнадцать тысяч. Иногда двадцать.
Я открыла калькулятор на телефоне. Пятнадцать тысяч в месяц, десять лет. Один миллион восемьсот тысяч рублей.
— Десять лет ты отдавал матери половину зарплаты. Пока мы жили на шестьдесят тысяч, у нас было восемьдесят. Пока я штопала детям одежду и отказывала в секциях, ты копил матери на трёшку.
Он поднял голову, лицо бледное.
— Света, ну она же моя мать. Она всю жизнь мечтала о нормальной квартире. Я не мог отказать.
Я положила телефон, сложила руки на коленях.
— Не мог отказать матери, но мог отказать детям. В телефоне, в танцах, в экскурсии, в мясе больше двух раз в неделю.
Он потянулся ко мне, я отодвинулась.
— Света, ну прости. Я думал, потерпим немного, мать получит квартиру, потом заживём лучше.
Я встала, прошла в спальню. Достала коробку из-под кровати, открыла. Там лежали тетради с расходами за десять лет. Я вела их каждый месяц, записывала каждую копейку.
Принесла на кухню, разложила на столе. Павел смотрел молча.
— Вот наши расходы. Десять лет экономии. Дешёвая еда, старая одежда, никаких развлечений. Всё, чтобы уложиться в шестьдесят тысяч. А могли жить на восемьдесят.
Он смотрел на тетради, не поднимал глаз.
Я взяла телефон, открыла калькулятор.
— Двадцать тысяч дополнительно в месяц — это двести сорок тысяч в год. За десять лет — два миллиона четыреста тысяч рублей. Мы могли бы накопить на свою квартиру. Отправить детей в секции. Съездить на море. Но ты отдал эти деньги матери.
Павел встал, подошёл к окну.
— Света, я исправлюсь. Больше не буду переводить. Будем жить нормально.
Я собрала тетради, положила обратно в коробку.
— Паш, я хочу развод.
Он обернулся, лицо побелело.
— Что?
Я закрыла коробку, посмотрела на него.
— Десять лет ты врал мне. Заставлял экономить, отказывать детям, винить себя за каждую лишнюю покупку. А сам переводил матери половину зарплаты. Я не могу доверять человеку, который так поступает.
Он шагнул ко мне.
— Света, прости, пожалуйста. Я больше не буду. Честно.
Я прошла мимо него в комнату, достала из шкафа сумку. Начала складывать вещи.
— Я поживу у сестры. Завтра поговорим с адвокатом.
Он стоял в дверях, смотрел, как я собираюсь.
— Света, ну подумай о детях...
Я остановилась, повернулась к нему.
— Я десять лет думала о детях. Каждый день отказывала им в том, что они просили. Потому что верила, что денег правда нет. А оказалось, что есть. Просто они уходили твоей матери на новую квартиру.
Застегнула сумку, взяла телефон. Павел стоял молча.
Я разбудила детей, сказала, что мы едём к тёте. Они собрались сонные, непонимающие. Мы вышли из квартиры, Павел стоял на пороге.
У сестры я рассказала всё. Она слушала, качала головой. Потом сказала: живи сколько нужно, разберёмся.
Утром я позвонила Галине Ивановне.
— Галина Ивановна, можно к вам заехать?
Она удивилась, сказала: конечно, приезжай.
Я приехала через час. Она встретила меня в халате, предложила чай. Мы сели на кухне, я достала распечатки переводов. Павел не знал, но у меня был доступ к его банковскому приложению. Я распечатала всю историю за десять лет.
Разложила листы на столе перед свекровью.
— Галина Ивановна, вот переводы от Павла. Каждый месяц, десять лет. Один миллион восемьсот тысяч рублей. Ваша квартира куплена на наши деньги. На те деньги, которых не хватало моим детям на еду, одежду и секции.
Она смотрела на листы, лицо каменное.
— Света, это деньги моего сына. Он сам решал, кому их отдавать.
Я сложила листы обратно, убрала в сумку.
— Решал. Не говоря жене, что отдаёт половину зарплаты. Заставляя семью жить впроголодь ради вашей мечты. Я пришла сказать: я подаю на развод. И буду требовать компенсацию через суд. Потому что эти деньги должны были идти на содержание детей.
Встала, пошла к двери. Галина Ивановна окликнула:
— Света, ты разрушаешь семью!
Я обернулась.
— Семью разрушил Павел, когда начал врать десять лет назад.
Ушла, закрыла дверь. На лестнице остановилась, прислонилась к стене. Сердце колотилось, руки тряслись, но внутри была ясность.
Развод оформили через два месяца. Павел не сопротивлялся, подписал всё. Я подала иск на компенсацию — суд обязал его выплатить триста тысяч рублей за утаённый доход. Не все деньги, но хоть что-то.
На эти деньги я отправила детей на море, записала Дашу на танцы, купила Мише телефон. Мы переехали в двушку, я взяла полную ставку на работе. Жили не богато, но без постоянной экономии и страха.
Павел переехал к матери в её новую квартиру. Детей видел по выходным, переводил алименты — суд назначил пятнадцать тысяч. Ровно столько, сколько он десять лет отдавал Галине Ивановне.
Потому что "денег нет" часто означает "есть, но не для вас". "Надо экономить" говорят те, кто тратит втихую на своё. И "подумай о детях" произносят те, кто сам о них не думал ни дня.
Один раз потребовала правды вместо десяти лет вранья — и выяснилось, что бедность была добровольной, а нищета — чужим выбором.
Интересно, как семья Павла отреагировала на развод и мои требования?
Галина Ивановна звонит Павлу каждый день и плачет: "Эта стерва хочет отсудить мою квартиру, я же всю жизнь мечтала!" Сестра Павла Оксана написала мне: "Света, ты правильно сделала, брат мой — тряпка, всю жизнь мать на шее у него сидит". Моя сестра Лена говорит подругам: "Представляете, десять лет морила семью голодом, а деньги свекрови на хоромы переводил!" А общая знакомая Ирина шепчет на детской площадке: "Светка из-за денег мужа бросила, жадная какая, не смогла потерпеть ради семьи".