Предыдущая часть:
Экран вспыхнул чёрным, а потом появилось зернистое чёрно-белое видео. Вид из салона машины через лобовое стекло. Дождь. Дворники мечутся туда-сюда. Голос Сергея из колонок хмельной и весёлый.
— Да брось ты, Олька, я тут каждый поворот знаю. Смотри, как папочка умеет.
И испуганный голос Ольги.
— Серёжа, тормози, скользко.
Удар. Страшный звук ломающегося металла и глухой стук тела о капот. Затем крик. В зале повисла тишина. Люди замерли с бокалами в руках. На экране было видно, как машина останавливается. Было слышно тяжёлое дыхание. Потом камера, которая была повёрнута так, что захватывала часть салона, показала, что Сергей трясущимися руками вытирает лицо.
— Я убил его. Я убил.
Его голос перешёл в визг.
— Ольга, меня посадят. Всё пропало.
Он повернулся к жене. Его лицо было искажено страхом.
— Быстро пересядь. Скажи, что ты была за рулём. Ты женщина, тебе много не дадут, а у меня бизнес. Я тебя вытащу. Ольга, ну что ты сидишь?
На видео было прекрасно различимо, как он силой выталкивал плачущую жену из пассажирского кресла и перетаскивал на водительское. Экран погас. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как жужит муха под потолком. Сергей стоял на сцене белый, как полотно. Губы его шевелились, но звука не было.
— Это монтаж! Враги подсунули!
Наконец выдавил юбиляр в микрофон. Голос его.
— Это враги, конкуренты. Они хотят меня очернить. Не верьте.
Из полумрака, из той самой двери, откуда выносили блюда, вышла женщина. Она сняла поварской колпак. Волосы рассыпались по её плечам, когда она сняла маску и парик.
— Здравствуй, Серёжа, — громко сказала Ольга. — Узнаёшь меня или я тоже подделка?
По залу пронёсся вздох. Ольга, бывшая жена? Сергей попятился, сбив стойку микрофона. Грохот ударил по ушам.
— Как ты здесь оказалась? Охрана! Уберите эту сумасшедшую. Моя жена умерла в колонии.
— Охрана не придёт, Сергей, — раздался спокойный голос Алексея.
Он вышел в центр зала с удостоверением в руках.
— Майор Смирнов. Управление по борьбе с экономическими преступлениями. Сергей Евгеньевич Петров, вы арестованы.
— За что? — вспыхнул Серёжа. — Это клевета. Это старая запись. Дело давно закрыто.
— Дело возобновлено по вновь открывшимся обстоятельствам, — отчеканил Алексей. — Лжесвидетельство, оставление в опасности, фальсификация доказательств.
И полицейский сделал паузу.
— Мошенничество в особо крупных размерах. Мы проверили ваши тендеры. Вы воровали деньги компаньонов годами.
— Нет, у вас нет доказательств.
В этот момент двери главного входа распахнулись. В зал вошёл Игнатович. Он был в своём старом выходном пиджаке. Рядом с ним, опираясь на трость, шёл молодой парень. Он сильно хромал. Лицо его было пересечено шрамами, но взгляд был прямым и жёстким.
— Роман, — выдохнул кто-то из гостей.
Это был тот самый сбитый пешеход. Игнатович подвёл племянника к сцене.
— Посмотри на него, Петров, — прорычал дедуля. — Посмотри на парня, которого ты сломал и бросил умирать в грязи, а сам спрятался за юбку жены.
Сергей затравленно огляделся. Гости, которые ещё 5 минут назад пили его вино и смеялись его шуткам, теперь смотрели на него с брезгливостью и ужасом. Сергей видел, как они отступали назад, образуя вокруг него пустоту.
— Это всё она! Она меня заставила! — ткнул он пальцем в Ольгу.
В зал ворвались бойцы спецназа в масках.
— Руки за голову, лицом в пол.
Сергея скрутили в секунду. Его лицо вжалось в тот самый дорогой паркет, которым он так гордился. В это время на балконе второго этажа мелькнула тень. Татьяна, прижимая к груди сумку с драгоценностями, которые она успела сгрести с туалетного столика, пыталась пробраться к пожарному выходу.
— Стой! — крикнул один из оперативников.
Татьяна взвизгнула, её каблук подвернулся. Она съехала по лестнице, роняя накладной живот, который отстегнулся при этом и нелепо запрыгал по ступенькам. Зал ахнул.
— Беременная, — прошептала какая-то дама. — Да это же подушка.
Татьяна лежала внизу, растрёпанная и жалкая.
— Не трогайте меня, — всхлипывала она. — Он меня заставил.
— Разберёмся, — сухо сказал опер, поднимая женщину. — Пойдёте пока как соучастница.
В центре этого хаоса, среди криков, звона наручников и вспышек камер, сидела маленькая девочка. Катя не убежала. Она просто сползла с кресла на пол и жала в руках своего старого потёртого плюшевого зайца, единственную игрушку, которую ей удалось сохранить с тех самых времён, когда мама была рядом. Она смотрела на отца, которого тащили по полу, на мачеху, которая оказалась фальшивкой, и на странную тётю в белом кителе, которая стояла посреди зала и плакала. Ольга увидела дочь. Она сделала шаг, потом ещё один. Ноги при этом были ватными. Ей было страшно. Вдруг она её не узнает? Вдруг она оттолкнёт? Сергей сказал, что дочь её забыла. Ольга опустилась на колени в пяти шагах от девочки, протянула к ней руки, но не смела коснуться.
— Катенька, — прошептала Ольга, и голос её сорвался.
Девочка смотрела на неё испуганно, как затравленный зверёк. Ольга сглотнула ком в горле и тихо, едва слышно начала петь. Зал, в котором только что гремели команды спецназа, вдруг затих. Даже оперативники замерли. Катя вздрогнула, глаза её расширились. Она выпустила зайца из рук. Ольга продолжала петь, и слёзы текли по её лицу.
— Мамочка!
Голос девочки был тоненьким, звенящим от недоверия.
— Мамочка!
— Это я, солнышко. Мамочка твоя вернулась. Живая.
Катя вскочила и сорвалась с места, как маленькая ракета.
— Мамочка!
Она врезалась в Ольгу с такой силой, что та чуть не упала назад. Маленькие ручки обвили шею мёртвой хваткой. Дочка плакала, уткнувшись лицом в поварской китель, пахнущей тестом и ванилью.
— Я знала, что ты жива! — кричала малышка сквозь слёзы. — Папа и Татьяна врали. Я тебе письма писала, клала их под подушку. Ты пришла.
Ольга прижала дочь к себе так крепко, что казалось, они снова стали единым целым.
— Я никому тебя не отдам. Никогда больше, слышишь?
Игнатович, стоявший рядом с племянником, шмыгнул носом и вытер глаза рукавом пиджака. Суровый Иванович, который вместе с другими дальнобойщиками блокировал ворота на своих фурах, чтобы Сергей не сбежал, отвернулся, пряча скупую мужскую слезу.
— Вот это я понимаю, — пробасил он. — Это справедливость.
Алексей подошёл к ним. Он положил руку на плечо Ольги.
— Всё закончилось. Вы чисты.
Прошло полгода, и жизнь Ольги обрела новые краски. В скромном, но тёплом помещении на городской окраине витал аромат свежей сдобы и кофе. Над входом красовалась вывеска с изящным шрифтом: "Семейный ресторан у Ольги". Внутреннее пространство залито светом, стены украшены детскими рисунками в рамках, а за столиками собирались семьи с ребятишками и верные дальнобойщики, для которых это заведение стало непременной точкой на маршруте. Ольга вышла из кухни. На ней был красивый фартук, глаза её сияли. Она поставила на столик перед Лёшей и Катей огромное блюдо с пирогами.
— С капустой для Кати, с мясом для защитников, — улыбнулась она.
Дочка, которая за эти полгода выросла и расцвела, отложила учебник математики.
— Мам, а дядя Лёша задачу неправильно решил, — пожаловалась она, пододвигая учебник. — Тут в столбик нужно, а он подбором делает, ничего не сходится.
Алексей, который уже был в гражданском и подал в отставку через неделю после ареста Петрова, развёл руками.
— Сдаюсь, я же опер, а не математик, — усмехаясь. — Оль, спасай ситуацию, ты у нас мастер на все руки.
А она присела рядом. Одной рукой обняла дочь, а другую положила на руку Лёши.
— Сейчас со всем разберёмся.
Дверь с той стороны открылась, и вошёл Игнатович с удочками.
— Эй, молодёжь, рыбалка не ждёт. Катюш, ты обещала деду показать, как блесну привязывать правильно?
— Ой, бегу, бегу.
Катя схватила пирожок и помчалась к выходу.
— Только шапку надень, — крикнула ей след Ольга.
Затем посмотрела на Алексея. В его глазах было столько тепла и спокойствия, сколько она не видела за всю жизнь с Сергеем.
— Ты счастлива? — тихо спросил он.
— Конечно, теперь я дома, — ответила Ольга.
Ну, а где-то в отдалении, в колонии строгого режима, бывший бизнесмен Сергей Петров теперь шил рукавицы. Его ладони, привыкшие к рулям дорогих машин и бокалам, теперь покрыты уколами от игл. В соседнем женском бараке экс-светская львица Татьяна, получившая три года за соучастие, драила полы и тосковала по своим фальшивым животам и бриллиантам, казавшимся теперь далёким миражом. Жизнь каждому отмерила своё: одним — скудный паёк, другим — тёплый пирог с надеждой.