Мы идём. Уже очень долго. Если сейчас меня спросят, откуда мы пришли, я, наверное, не смогу указать точное направление — только махну рукой: «Оттуда, с запада». Но запад велик…
Я помню день, с которого всё началось.
1. Ручей и первые тревоги
— Алёна! — обернулась я на голос матери. Она стояла у стола, руки в муке, и смотрела на меня, подняв брови.
— Алёна, — тихо, но отчётливо повторила она, выразительно переводя взгляд на большой глиняный кувшин для воды.
Мне действительно давно следовало сходить к источнику. Но по моим подсчётам, там сейчас толпились все девушки посёлка. «Толпиться» — слишком сильное слово для пяти‑шести девчонок, но я предпочитала набирать воду в одиночестве. На то были свои причины, и мама их знала.
Тропинка до ручья была скользкой после ночного дождя. Я шла, придерживая кувшин на голове, внимательно глядя под ноги. Склон к источнику крут — не хотелось растянуться и испачкать новую юбку.
Навстречу поднималась Лиза. Одной рукой она удерживала на плече кувшин, другой слегка приподнимала платье. На смуглом личике горел румянец, в тёмных глазах прыгали смешливые искры.
— Сегодня я улыбнулась Мише! Он так скис! А чтобы не был так уверен! — захихикала она.
Я кивнула и ответила:
— Потом расскажешь, ладно? Меня мама просила поспешить.
— Ага, ага, разумеется, — добавила она мне в спину, — между прочим, Егор тоже там.
Я попыталась изобразить безразличие — не так‑то просто с кувшином на голове. Лиза снова захихикала и зашлёпала вверх по склону.
У ручья никого из девчонок не было. Зато на другом берегу расположились почти все мальчишки поселения.
Их было не так много. Слишком многих забрали в войска — ужасные внезапные налёты, когда всех выгоняли на главную площадь, обыскивали дома, уводили мужчин. Мама говорила, что когда‑то это было добровольным: приезжали гости, звали сражаться за что‑то, заманивали добычей, славой, почётом. Но потом всё изменилось.
Старейшины установили наблюдение за дорогой. Как только вдали показывались всадники, мальчишки старше двенадцати бежали прятаться в лес. Бледные всадники в чёрном въезжали в деревню, созывали всех на площадь, осматривали. Седые старики и женщины их не интересовали, малыши на руках матерей — тоже. Однажды они приняли за мальчика Соню. Разобрались, но у неё остался шрам от плётки.
Странные они были — бледные, спокойные. Говорили, что и деревню они… так же…
Но их не было видно уже больше двух лет.
Заметив меня, мальчишки вскочили. Кто‑то боролся, кто‑то кувыркался, другой играл на свирели, ещё кто‑то запел. Я сняла кувшин, поставила на траву, опустилась на колени. Наполняла кувшин кружкой, чувствуя на себе взгляды.
Егор выделялся. Он не таращился на меня, сосредоточился на своих упражнениях: вставал на руки, прогибался, касаясь ногами волос.
Кувшин был полон. Я поставила его на голову, встала, обернулась. Глядя Пете в область уха, улыбнулась — он скис. Взглянула в глаза Ване — он расстроился. Задержала взгляд на троице борцов — они отступили. На Егора не обратила внимания. Отвернулась и пошла домой, услышав:
— Ну и везёт тебе, Егор!
2. Вечер в главном доме
Дома помогала матери готовить. Вечером хотела отнести суп мужчинам в главный дом деревни. Там собирались неженатые, а еду приносили незамужние девушки — знак уважения, знак взрослости.
Покончив с приготовлением, выбирала, как нарядиться. Вытащила четыре ленты, размышляла, что с ними сделать.
— Мама, ну как? — покрутилась перед ней.
— Неплохо, дочка. Смотри только, как бы он ни подумал, что это всё, что ты умеешь!
— Ма‑ма! — вспыхнула я.
Мама засмеялась, обняла:
— Ну что ты, дочка, я пошутила. А вот волосы ты не очень хорошо причесала, дай‑ка мне…
Я смирно стояла, пока она причёсывала мои пышные волосы. Мама говорила, что у отца они были такие же, только иссиня‑чёрные. А у Егора — тёмно‑каштановые…
Начало темнеть. Я вышла из дома с котелком. Внезапно земля дрогнула, прошёл гул. Из дома выглянула встревоженная мать:
— Алёна? С тобой всё в порядке?
— Мама, что это?
— Не знаю, дочка. Подожди минуту, я пойду с тобой.
Мы пошли к главному дому. Земля гудела и стонала.
Я поставила тарелку возле локтя Егора. Он не показал, что заметил меня. Я отошла к стене, счастливая, смотрела на него. На его рубашке была свежая дырка — можно будет зашить после ужина.
Егор был тоньше и гибче других, сильней. Он умел рубить лес, был хорошим охотником, начал приходить на советы старейшин первым из молодняка. Когда старики хотели выпроводить его, он спокойно ответил, что если они будут ждать, когда он подрастёт, то могут и не дождаться, а у кого он тогда мудрости набираться будет? Его начали прислушиваться.
Вдруг у окна кто‑то взвизгнул:
— Ой, смотрите, ой!
Мы выбежали на улицу. Небо на западе наливалось зловещим багровым цветом. Земля звенела. Мы чувствовали — что‑то должно произойти.
3. Весть о катастрофе
Небо горело долго. Земля продолжала звенеть. Однажды она особенно гулко отозвалась — словно что‑то рушилось — и затихла. Багровый отсвет начал угасать. Через месяц мы почти забыли об этом.
Жизнь шла своим чередом. Однажды мимо селения прошёл караван — больше десяти повозок, запряжённых низкорослыми лошадьми. Ими правили женщины и старики. Одежда отличалась от нашей — преобладали синий и зелёный цвета, головы были покрыты.
Из‑за поворота вылетел конь — боевой, чёрный, с широкой грудью. Всадник выглядел усталым, серое лицо, запавшие глаза, шрам на щеке, проседь в волосах.
Он подъехал к нам, спросил:
— Ваша деревня?
— Там, — махнула я рукой.
— Покажи. Нужно сказать. У вас — старшие?
— У нас есть совет старейшин. Тебя отвести к ним?
Он кивнул. Я повела его к старейшинам. Лиза помчалась вперёд предупредить.
Всадник говорил:
— Уходите. Делайте дома на колёсах и уходите. Война закончена, там, — махнул рукой на запад, — всё изменилось. Горы дышат огнём, огонь вытекает из земли, земля опускается, наступает море. Здесь будет море… Хотите, можете подождать, убедитесь сами. Скоро начнёт прибывать вода. Звери тоже будут уходить… Мы уходим.
— Куда? — спросил Егор. — Сколько идти?
— Не знаю… — ответил всадник. — Нам велели уходить племена, знающиеся с Белыми Духами. Они тоже уходят. Сказали идти как можно дольше, как можно дальше. Потому что море поглотит здесь всё… Уходите все… Берите еду, делайте дома на колёсах — и уходите.
— Сколько у нас ещё времени? — спросил Егор.
— Не знаю… Может, месяц. Может, меньше… Забирай всех, парень, и уходи…
— Подожди, незнакомец. Нужно ли что‑нибудь тебе или твоим людям? — спросил Егор от лица старейшин.
Всадник остановился, посмотрел на мальчишку:
— Нет, спасибо, саар‑вен. Но я благодарен тебе за предложенную помощь. Собирай свой народ, уходи как можно скорей.
Он повернул коня и пустил его рысью. Мы молча смотрели ему вслед.
4. Подготовка к уходу
Строительство домов на колёсах началось не сразу. Егор уговаривал, просил, чуть ли не угрожал на совете старейшин. К нему присоединились мальчики, уже давно не мальчики, и это решило дело.
Мы начали готовиться к уходу. Мужчины работали над повозками, женщины заготавливали еду. Все прислушивались — нет ли новых признаков беды?
Однажды из леса вышел человек, едва державшийся на ногах, в лохмотьях, с пустым левым рукавом. Он спросил, это ли деревня Лужки. Получив утвердительный ответ, начал хохотать, оседая на землю. Он смеялся, пока не потекли слёзы. Когда его спросили, как его зовут, он ответил. Лиза заревела — это был её отец.
Его привели в общий дом. Мать Лизы прибежала, женщины ревели. Когда он рассказал, что все наши мужчины погибли, мы перестали плакать и разошлись по домам с каменными лицами.
Когда ему стало лучше, он приходил в общий дом, сидел на лавке, тяжело опираясь на стол. То молчал часами, то начинал говорить — захлебываясь словами
5. Испытания на пути
Отец Лизы продолжал рассказывать свои истории — порой жуткие, порой невероятные. Он говорил о Белых Духах, чьи стрелы били без промаха, об огненных демонах, от которых исходил невыносимый жар, об уродливых, но хитрых «орха». Некоторые слушали его затаив дыхание, другие считали, что он не в себе. Я верила — и продолжала слушать даже тогда, когда остальные расходились.
Однажды вечером, ушивая любимую юбку, я услышала стук в дверь. Мама, не отрываясь от замеса теста, крикнула: «Да, заходи!» Я отложила шитье, хотела встать — и замерла. На пороге стоял Егор. В руках он держал что‑то большое, пепельно‑серое.
Аккуратно закрыв дверь, он вытер ноги, прошёл в комнату, положил ношу на пол. Отделил от неё волчью шкуру — большую, выделанную, мохнатую. За ней последовали ещё две: почти чисто‑белая, значительно больше первых двух. Затем Егор медленно опустился на колени, склонил голову.
Мама неторопливо закончила с тестом, вытерла руки, подошла к Егору и шкурам. Тщательно осмотрела каждую — провела ладонью по шерсти, перевернула. После осмотра клала обратно, словно раздумывая. Я едва сдерживалась, а Егор, наверное, и вовсе был на пределе.
Когда все три шкуры лежали у её ног, мама нагнулась, подняла их и бросила на кровать рядом со мной. Рука сама потянулась погладить тёплый мех.
Егор поднялся одним плавным движением, повернулся и вышел. Мне показалось, он не смог сдержать облегчённого вздоха.
Я посчитала до пятнадцати — за это время он должен был пересечь двор и выйти за ограду — и с радостным визгом повисла на маминой шее.
6. Солёная вода
Мы продолжали готовиться к уходу. Отцу Лизы так и не стало лучше: он сидел в общем доме и говорил без остановки. Я всё ещё пыталась понять, зачем была та война…
— Алёна, нам нужна вода, — снова позвали меня.
Ранним осенним утром я шла к ручью. Воздух приятно холодил, солнце то набегало облаком, то снова выходило. Я вертела головой, пытаясь запомнить, как светятся в бледных лучах рыжеющие листья, как выглядит лес, как играют блики на воде…
Но бликов не было. Я остановилась как вкопанная: наш ручеёк, обычно узкий, разбух, чуть ли не выходил из берегов. Вода помутнела, в ней кружился сор.
Опустив кувшин на землю, я начала спускаться к ручью. Шаг за шагом, очень медленно. Ручей не журчал — мутная вода лениво покачивалась, иногда выплескиваясь на траву. Опустившись на колени, я зачерпнула воды — она не была холодной — и поднесла к губам.
Вода была солёной.
С жалким криком я вскочила, рванула вверх по склону, ничего не видя от слёз. Мне представлялась большая волна, катящаяся из‑за леса, готовая настигнуть и утопить меня. Я визжала, неслась, не разбирая дороги…
Сильные руки поймали меня за плечи, остановили, слегка встряхнули:
— Алёна. Что случилось?
— В‑вода‑а‑а! Она… солёная! — заревела я с удвоенной силой.
Егор успокаивал меня, потом спросил:
— Где твой кувшин?
— Т‑там… — махнула я рукой в сторону ручья.
— Хорошо. Иди домой, успокойся. Всё будет в порядке, — мягко развернул он меня и слегка подтолкнул в спину.
Дома я рассказала маме. Только начала реветь снова — в дверь легонько стукнули. В образовавшуюся щель смуглая мальчишеская рука просунула мой кувшин.
7. Отъезд
Всё было готово: лошади впряжены в повозки, еда заготовлена, вещи перенесены. Оставалось проверить дом в последний раз — не осталось ли чего‑нибудь жизненно необходимого.
Я стояла перед распахнутой дверью, не решаясь вступить на порог. Дом казался пустым, словно в нём никогда никто не жил. Внутри было темно, в косых квадратах солнечного света виднелась грязь, которую мы натаскали, вынося последние вещи.
На кровати лежала моя старая кукла.
— Ну нет уж, обойдётесь, — заявила я неизвестно кому, вошла, забрала куклу и ушла, не оглядываясь.
Все повозки собрались в центре поселения. Мы должны были выезжать вместе, вести караван — старейшины.
— Мама! — окликнула я мать, подойдя к повозке. — Мам, забери у меня!
Она выглянула, отвела прядку со лба:
— Всё‑таки притащила? Ну ладно… — и вдруг её лицо приобрело отсутствующее выражение, она отвернулась, притворяясь, что её заинтересовала заусеница на дверце.
Не успела я спросить, в чём дело, как мозолистая рука крепко стиснула мою руку и потянула прочь. Я не вырывалась — одного взгляда хватило, чтобы понять.
Послушно идя за Егором, я разглядывала его. Он выглядел усталым: лицо заострилось, глаза покраснели и ввалились, куртка и рубашка были надорваны. «И куда его мать смотрит», — подумала я неодобрительно.
Мы подошли к его повозке. Егор распахнул дверцу, повернулся ко мне, присел, взял за талию и поднял в домик. Я забралась внутрь, прошла вглубь. Егор влез следом, прикрыл дверь.
Мы не смотрели друг на друга. Он опустился на колени напротив меня.
— У меня нет больше дома, — начал он напряжённым, хрипловатым голосом.
— У нас один дом на двоих, — продолжила я слова ритуала, старого, как наша земля.
— У меня нет больше жизни…
— У нас одна жизнь на двоих.
— Теперь я без стыда смотрю в твои глаза…
— Потому что без стыда смотрю в глаза себе.
Мы подняли головы и впервые взглянули друг другу в глаза. Его глаза оказались тёплыми, карими, с желтинкой вокруг зрачков…
8. Дорога в неизвестность
Мы уехали. Идём уже очень долго. Впереди — горы. Нам придётся искать перевал, и кто знает, что ждёт за ними.
Нам встречались странные люди — и даже не люди вовсе. Мы повидали много странного и жестокого. Несколько человек умерло, но несколько и родилось.
Я не знаю, сколько нам ещё идти и куда. Но я не боюсь — рядом со мной мой Егор. Когда‑нибудь мы обязательно придём.
9. Первые испытания в пути
Дорога оказалась куда тяжелее, чем мы представляли. Первые недели шли по знакомым местам — мимо рощ, где собирали ягоды, вдоль речушек, в которых купались в детстве. Но постепенно пейзаж менялся: леса становились гуще, тропы — запутаннее, а небо словно опустилось ниже, давя тяжестью туч.
Однажды утром мы обнаружили, что две повозки увязли в топком грунте. Мужчины бранились, пытаясь вытолкать их, женщины держали лошадей под уздцы, чтобы те не понесли. Я стояла в стороне, сжимая в руках свёрток с едой, и вдруг заметила, как Егор, не говоря ни слова, скинул куртку и первым полез в грязь. За ним последовали другие парни.
— Алёна, принеси верёвки! — крикнул кто‑то.
Я бросилась к нашей повозке, развязала узел, вытащила моток крепкой бечёвки. Когда вернулась, Егор уже стоял по колено в жиже, лицо в разводах грязи, но глаза горят — не сдастся. Мы с Лизой подавали верёвки, помогали обвязывать колёса, а потом все вместе, вдесятером, вытянули повозки на твёрдую землю.
Вечером, когда разбили лагерь, я протянула Егору чистую тряпицу и кружку с травяным отваром. Он улыбнулся — впервые за день — и сказал:
— Спасибо. Без тебя бы не справились.
Я только кивнула. В костре трещали сучья, вокруг собирались люди, делились едой и историями. Кто‑то запел тихую песню, и постепенно напряжение отступило.
10. Встреча с незнакомцами
Через месяц пути мы вышли к широкой реке. Мост был разрушен — видно, давно, ещё до всех бед. Старейшины совещались, как переправляться: вброд слишком глубоко, лодок нет.
И тут из леса вышли люди. Не такие, как мы: одежда из кожи и меха, лица раскрашены охрой, в волосах — перья. Они не говорили на нашем языке, но жестами показали: «Мы поможем».
Один из них, высокий, с седыми косицами, подошёл к Егору. Долго смотрел на него, потом достал из‑за пазухи гладкий камень с выгравированным знаком — спираль, обвитая змеёй. Егор, к моему удивлению, кивнул, будто понял.
— Они знают, — тихо сказал он мне позже. — Говорят, дальше на восток есть долина, где земля не горит и вода не солёная. Но чтобы туда попасть, надо пройти через каньоны. А там… не всё спокойно.
— Что значит «не всё спокойно»? — вздрогнула я.
— Говорят, там живут «те, кто ждёт». Не люди. Не звери. Что‑то среднее.
Я вспомнила рассказы отца Лизы о «орха» и сжала его руку.
— Мы справимся, — прошептал он. — Вместе.
11. Каньоны
Путь через каньоны занял три недели. Узкие тропы, нависающие скалы, ветер, который то стонал, то свистел, будто насмехался. По ночам слышались странные звуки — то ли звери, то ли кто‑то другой.
Однажды Лиза, шедшая впереди, вдруг замерла и указала вверх. На уступе стояла фигура — высокая, худая, с длинными руками. Она не двигалась, только голова поворачивалась, следя за нами.
— Не смотрите ей в глаза! — крикнул седоволосый проводник. — Идите быстрее!
Мы прибавили шагу. Я чувствовала, как по спине ползёт холод, но не смела обернуться. Только когда каньоны остались позади, все выдохнули.
— Это были «те, кто ждёт», — прошептал Егор. — Они не тронули нас. Потому что мы шли вместе.
12. Долина
На рассвете седьмого дня после каньонов мы увидели её — долину. Зелёную, просторную, с извивающейся рекой и холмами, покрытыми цветами.
— Дом, — сказала мама, вытирая слёзы.
Мы начали строить жилища — на этот раз не на колёсах, а на земле. Мужчины рубили деревья, женщины плели циновки, дети собирали травы.
Однажды вечером, когда солнце уже садилось, Егор подошёл ко мне с пучком полевых цветов.
— Это тебе. За то, что не бросила меня в дороге.
Я взяла цветы, улыбнулась.
— Я бы не смогла.
Он обнял меня, и мы долго стояли так, глядя, как над долиной зажигаются первые звёзды.
13. Новое начало
Прошло два года. У нас с Егором растёт сын — светловолосый, с его глазами. В долине уже десяток домов, есть общий амбар, а на краю поляны — школа, которую построили своими руками.
Иногда я вспоминаю тот день, когда всё началось — кувшин, ручей, насмешливую улыбку Лизы. Сейчас это кажется далёким сном.
Но я знаю: если снова придёт беда, мы соберёмся, возьмёмся за руки и пойдём дальше. Потому что дом — это не стены. Дом — это те, кто рядом.
И пока мы вместе, мы найдём дорогу.
Благодарю вас за подписку на мой канал и за проявленное внимание, выраженное в виде лайка. Это свидетельствует о вашем интересе к контенту, который я создаю.
Также вы можете ознакомиться с моими рассказами и повестями по предоставленной ссылке. Это позволит вам более глубоко погрузиться в тематику, исследуемую в моих работах.
Я с нетерпением жду ваших вопросов и комментариев, которые помогут мне улучшить качество контента и сделать его более релевантным для вас. Не пропустите выход новых историй, которые я планирую регулярно публиковать.