Илья вошел в контору «Рукастые мужья», кивнул коллегам и молча занял свое место в углу, где не падал свет от люминесцентных ламп. Он достал из рюкзака личный набор инструментов, разложил их по размеру на столе и принялся полировать гаечный ключ тряпочкой, игнорируя любопытные взгляды. Его взяли на работу после того, как он на испытательном сроке за пятнадцать минут без единого слова перебрал смеситель в директорском санузле, который до этого не поддавался трем бригадам, и заодно починил сломавшийся в процессе кофейный автомат.
Коллеги прозвали его «Монах». Он не пил с ними чай, не сплетничал о клиентах, не жаловался на низкие расценки. Когда в час пик раздавались звонки, он первым брал трубку и коротко говорил: «Адрес. Проблема». И ехал. Его возвращение тоже было ритуалом: он молча сдавал деньги в кассу, клал акт выполненных работ на стол менеджера и садился полировать уже следующий инструмент. Эта тишина раздражала всех, особенно ветерана конторы дядю Витю, который считал, что работа «мужья на час» — это в первую очередь психотерапия для клиентов, а уже потом сантехника или электрика.
— Да он клиенту мозги не проветрит! — ворчал дядя Витя. — У нас бабушка одна, пока ей не пожали руку и не спросили про внуков, даже крана не давала трогать. А этот… как болван!
Испытание для «Монаха» нашлось быстро. Позвонила Галина Семёновна Постникова, легенда микрорайона «Солнечный». В её послужном списке было: два инфаркта у почтальонов, три сломанных судьбы у курьеров и одна депрессия у таксофона, который она однажды обвинила в том, что он намеренно не соединяет её с нужным номером. Её последний «муж на час», пытавшийся починить протекающий бачок, ушёл от неё буддистом, оставив все инструменты и забрав вместо них книгу о медитации. С тех пор в её квартире на пятом этаже уже месяц гулял сквозняк от постоянно открытой входной двери — чинить замок соглашался только тот, кто был готов к вечному покою.
— Пусть «Монах» едет, — злорадно предложил дядя Витя. — Посмотрим, как он свою медитацию проведёт под аккомпанемент её трелей.
Илья взял адрес, кивнул и вышел. На прощание коллеги хором пожелали ему «ни пуха, ни пера», но в голосе слышались нотки «и чтобы ты не вернулся».
Галина Семёновна встретила его не на пороге, а из глубины квартиры, точнее, из её эпицентра — кухни, откуда доносился оглушительный треск радио и её собственный голос, перекрикивающий диктора.
— Заходи, раз пришёл! Только ботинки сними, у меня тут линолеум новый! И не стой как истукан, проходи, показывай удостоверение! А то у нас тут шпана разная ходит, под видом рабочих!
Илья молча снял ботинки, положил их на специальный коврик, до блеска отполированный чьими-то коленями, и протянул пластиковую карточку. Женщина выхватила её, надела очки, поднесла к свету, потом посмотрела на Илью, потом снова на карточку.
— На фото симпатичнее, — огорошила она вердиктом. — Ладно, иди сюда, покажу, что нужно сделать.
Оказалось, что «починить замок» — это лишь верхушка айсберга. За месяц ожидания подходящего мастера в квартире Галины Семёновны успело сломаться всё, что только можно было сломать от злости и нетерпения: перестала греть духовка, потек кран на кухне, заедало окно в гостиной, а в ванной завелся таинственный стук в трубах, который, по мнению хозяйки, явно был морзянкой от недоброжелателей с шестого этажа.
— Ну что, мастер? — с вызовом спросила она, когда Илья молча осмотрел всё хозяйство. — Готов расписку написать, что ничего не сделаешь, как твои предшественники? Или будешь молча пялиться на мои обои ещё час?
Илья посмотрел на неё. Взгляд у него был не каменный, а скорее водяной — глубокий, непрозрачный и абсолютно невозмутимый. Он не моргнул. Просто открыл свой чемоданчик и достал… беруши. Аккуратно вставил их в уши. Затем достал шумоподавляющие наушники и натянул их сверху. Галина Семёновна замерла с открытым ртом. Это был уровень игнорирования, о котором она не могла даже мечтать в своих самых дерзких кошмарах.
Не обращая внимания на её немую пантомиму (рот открывался и закрывался, лицо краснело), Илья приступил к работе. Он начал с замка. Его движения были точными, медленными, почти медитативными. Галина Семёновна металась вокруг, тыкала пальцем в небо, кричала что-то о цене, о качестве, о советской закалке, но звук её голоса, похоже, не достигал цели. Через двадцать минут замок щёлкнул. Илья снял наушники и беруши.
— Проверьте.
Голос у него был низкий, тихий и совершенно безэмоциональный.
Ошеломлённая женщина молча открыла и закрыла дверь. Работало. Идеально.
— А… а духовка? — уже без прежней уверенности процедила она.
Илья снова нацепил шумозащиту и проследовал на кухню. Весь день он двигался по квартире, как тихий, неуязвимый танк. Галина Семёновна прошла все стадии принятия: гнев, торг, депрессия. Она пыталась тыкать ему в спину спицей (он мягко отвел руку), подсовывать под ноги коврик (он перешагнул), включать на полную громкость патриотические марши (он лишь сменил батарейки в наушниках). К вечеру, когда всё в квартире работало лучше, чем в день сдачи дома, она в изнеможении опустилась на табуретку и уставилась на этого загадочного мужчину, который мыл руки в её раковине.
— Кто вы такой? — тихо спросила она, и в её голосе впервые за много лет прозвучала не злоба, а искреннее любопытство, почти уважение.
Илья вытер руки, повернулся и посмотрел на неё. Прямо в глаза. Молча. И в этом молчании было что-то настолько мощное, цельное, что у Галины Семёновны навернулись слезы. Её просто… увидели. Не как источник шума, а как человека. И в этом взгляде не было ни осуждения, ни страха, ни раздражения. Был просто факт.
Он выписал квитанцию. Она молча заплатила. На пороге он обернулся.
— Вентиляцию на кухне прочистил, — сказал он свой самый длинный монолог за день. — Дышать будет легче.
Когда Илья вернулся в офис и положил на стол деньги и идеальный акт без единой жалобы, там воцарилась тишина, которую мог нарушить только он сам. Но он, как обычно, молча сел полировать инструменты.
Слух о «непробиваемом монахе» разлетелся по городу. К нему стали записываться самые трудные клиенты: пара, которая скандалила на всех языках мира, включая эсперанто, пока им меняли трубы; пенсионер-педант, заставлявший мастеров чертить схемы расположения гвоздей в полке; ипохондрик, уверявший, что шум перфоратора вызывает у него аритмию, и требовавший справку от мастера об отсутствии у того коронавируса, гриппа и дурного настроения.
Илья справлялся со всеми. Его метод был прост: полная звукоизоляция, безупречная работа и тот самый взгляд в конце. Взгляд, в котором была капля человечности, пробивавшая любую броню. Клиенты, ожидавшие скандала и отпора, получали молчаливое, профессиональное решение своих проблем и… неловкое чувство стыда за собственное поведение. Многие после его визитов менялись.
Директор, видя, как растут доходы и падает количество жалоб, повысил Илье ставку и в приватной беседе попытался выведать секрет.
— Я, конечно, понимаю, хладнокровие, — говорил он, подливая коньяк в чашку Илье, который даже не притронулся к ней. — Но как ты их… усмиряешь? Молчание — это сильно, но ведь они должны сходить с ума от этого!
Илья смотрел на него своим водяным взглядом и молчал. Директор, под этим взглядом, начал говорить всё больше и больше, признаваясь в мелких махинациях с налогами, в том, как он обманывает жену, и в страхе старости. Илья слушал, кивал, и директору стало легче. Он повысил ему ставку ещё раз, просто чтобы этот молчаливый исповедник продолжал работать у него.
А секрет у Ильи действительно был. Раз в месяц он брал выходной, уезжал за город, глубоко в поля, где не было ни души. Там он доставал из багажника старый, видавший виды саксофон, садился на складной стульчик и начинал играть. Он играл безумно, страстно, пронзительно. Звуки лились мощным, неконтролируемым потоком — джаз, блюз, хаотичные импровизации, в которые он вкладывал весь шум, всю ярость, все невысказанные слова и эмоции, накопленные за месяц молчания. Он играл до тех пор, пока пальцы немели, а губы не покрывались кровью. Потом, опустошённый и спокойный, возвращался в город, чтобы снова на месяц стать «Монахом» — самым лучшим и невозмутимым «мужем на час» в городе.
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал