В субботу Валентина Сергеевна перекопала мои грядки с морковью. Просто пришла на участок, пока нас не было, и методично уничтожила всё, что я выращивала с апреля.
Соседка видела в окно. Позвонила:
— Оля, там твоя свекровь с лопатой ходит. Это нормально?
Нет. Это ненормально. Но для Валентины Сергеевны — логичное продолжение войны, которую она объявила месяц назад. Из-за помидоров.
У нас с Димой дача — шесть соток, наследство от моей бабушки. Дом старенький, но крепкий. Участок ухоженный — я вкладываю в него душу. Овощи, зелень, ягоды. Каждый год собираю урожай, которого хватает на семью и на заготовки.
Свекровь живёт в соседнем посёлке, дачи у неё нет. Последние пять лет — с тех пор как мы с Димой поженились — я делилась с ней урожаем. Помидоры, огурцы, кабачки, картошка. Привозила вёдрами, ящиками. Валентина Сергеевна принимала как должное, иногда даже критиковала:
— В прошлом году огурцы были крупнее. Эти какие-то мелковатые.
Я молчала. Свекровь, родственница, надо поддерживать отношения. Дима говорил: «Не обращай внимания, у неё характер такой».
Характер. Теперь я знаю цену этому характеру.
Этот сезон выдался кошмарным. Дожди с мая по июль — почти без перерыва. Помидоры гнили на корню, огурцы не завязывались, картошка чернела. Я боролась как могла: накрывала плёнкой, обрабатывала, подкармливала. Спасла может треть от обычного урожая.
Нас четверо — я, Дима, Настя шести лет и Ваня трёх. Дети едят овощи охотно, мы стараемся кормить их домашним, без химии. На эту зиму запасов впритык — только на нас, без излишков.
В августе позвонила Валентина Сергеевна:
— Оля, когда помидоры привезёшь? Я уже банки приготовила.
— Валентина Сергеевна, в этом году не смогу. Урожай плохой, едва на семью хватит.
Пауза. Долгая, нехорошая.
— В смысле — не сможешь?
— Из-за дождей почти всё погибло. Я сама расстроена.
— Но ты же всегда давала.
— Всегда был нормальный урожай. В этом году — нет.
Снова пауза.
— То есть тебе для семьи не жалко, а для меня жалко?
— Это разные вещи. Детям нужно есть.
— А мне не нужно?
Разговор закончился плохо. Валентина Сергеевна бросила трубку. Дима потом звонил ей, объяснял ситуацию. Она слушала, но не слышала.
— Жадная твоя жена, — сказала она сыну. — Пять лет всё было нормально, а теперь нос воротит. Зазналась.
Зазналась. Из-за того, что впервые за пять лет не отдала урожай, которого нет.
Через неделю начались странности.
Сначала — забор. Три доски вырваны, валяются на земле. Дима списал на ветер, починил. Через два дня — снова. Те же доски, то же место.
Потом — яблоня. Молодая, я сажала четыре года назад, только начала плодоносить. Пришли на дачу — ветки обломаны, яблоки на земле, раздавленные.
— Может, хулиганы? — предположил Дима.
— Может.
Но я уже догадывалась.
Потом — инструменты из сарая. Пропали секатор, лопата, грабли. Замок на месте, следов взлома нет. Но у Валентины Сергеевны есть ключ — давали на всякий случай, ещё в первый год.
Я сказала Диме:
— Это твоя мать.
Он не поверил:
— Оля, ты с ума сошла? Мама не станет...
— Станет. Ключ от сарая только у нас и у неё. Забор ломают в одном месте. Яблоню знает только тот, кто был на участке.
— Зачем ей это?
— Мстит. За помидоры.
Дима смотрел на меня как на больную. Позвонил матери — та изобразила оскорблённую невинность:
— Как ты можешь такое думать? Это всё твоя жена настраивает. Я же говорила — зазналась.
Я не зазналась. Я просто сказала «нет». Один раз за пять лет.
Суббота расставила всё по местам. Соседка сняла на телефон: Валентина Сергеевна с нашей лопатой — той самой, «пропавшей» — методично перекапывает грядки. Морковь, которую я прореживала, окучивала, берегла. Выкапывает и бросает.
На видео слышно, как она бормочет:
— Жадина... Всегда давала, а теперь... Посмотрим, как без урожая...
Дима смотрел запись молча. Лицо — серое.
— Мам, — позвонил он, — это правда ты?
— Что — я?
— На видео. Ты копаешь наши грядки.
Пауза. Потом — визгливо:
— Подглядывают за мной! Камеры поставили! Это что, тюрьма?
— Мам, ты уничтожила урожай. Зачем?
— А затем! Не хотите делиться — не будет вам ничего! Справедливо!
Справедливо. Уничтожить еду, которую мы растили для детей — справедливо.
Дима приехал к ней в тот же день. Разговор был долгим, громким — соседи потом рассказывали. Вернулся ночью, постаревший на десять лет.
— Она не понимает, — сказал он. — Считает, что права. Что мы её обокрали, а она восстановила справедливость.
— И что теперь?
— Не знаю.
Я знала. Сменила замок на сарае. Установила камеру — дешёвую, с датчиком движения. Предупредила соседей.
Валентина Сергеевна звонила трижды. Первый раз — с криками, что мы неблагодарные. Второй — с рыданиями, что сын отвернулся от матери. Третий — с угрозами, что проклянёт нас обоих.
Проклянёт. За ведро помидоров, которого не было.
Дима перестал отвечать на её звонки. Не могу сказать, что это правильно — это его мать. Но и встать на её сторону он не может.
Вчера Настя спросила:
— Мам, а почему бабушка Валя больше не приходит?
— Она занята.
— А она мне обещала варенье сварить. Из наших яблок.
Из наших яблок, которые она сама растоптала.
Я не жадная. Пять лет делилась всем, что выращивала. Привозила, носила, раздавала. Ни разу не услышала «спасибо» — только критику, только «в прошлом году было лучше».
Один раз сказала «нет» — и стала врагом.
Морковь погибла. Помидоры — то, что осталось — закатала на зиму. На рынке куплю недостающее, хотя цены кусаются.
А отношения со свекровью — не куплю. Их больше нет.