Сентябрь 1963-го запомнился ленинградцам ярким событием: появились первые эспрессо-аппараты "Омния", сделанные венграми по итальянской лицензии, и вместо кофе с молоком "из бачка" горожане могли теперь смаковать элитный напиток, свежесваренный и ароматный. Кофе-машины были на два рожка - на две чашки, в каждый положено было класть по 12 г молотого сырья. Сколько клали действительно, каждый сам волен сообразить.
Через год, осенью 1964-го при гостинице "Москва", что на углу проспектов Невского и Владимирского (здание, кстати, построено в 1880-м году тоже Павлом Сюзором), открылся кафетерий от ресторана. Народ окрестил его "Подмосковьем", а позднее появилось название, под которым эта "точка общепита" вошла в отечественную историю: "Сайгон".
Холодной питерской весной
Ты шел по улице сквозной,
Промок, продрог, зашел в «Сайгон»
И взял себе очередной
Маленький двойной...
Анна Герасимова написала песню на излете тысячелетия, словно подводя ему итог. Москвичка, родилась в 1961-м. "Сайгон" закрыли в 1989-м. Четверть века он был особенным для Питера местом, где собирался поэтический и музыкальный андеграунд.
Откуда столь странное название? В разгаре была вьетнамская война, и в тогдашней советской публицистике Сайгон, столица Южного Вьетнама, с которым сражался Северный, представал гнездом пороков, изобиловавшим барами, проститутками, наркотиками, гангстерами...
Литературный критик Виктор Топоров высказал такую версию. В кафе то разрешалось курить, то нет. Когда в период запрета две девушки достали сигареты и задымили, к ним тут же подошел милиционер: "Что вы тут делаете? Безобразие! Какой-то Сайгон устроили!"
Невзначай оброненное меткое словцо быстро получило народное признание. Заведение было не слишком ухоженным, порой и грязноватым - ведь в начале 1970-х стулья убрали и кофе стали пить, стоя за высокими столиками с круглой, искусственного мрамора столешницей. Когда народу набивалось под завязку, выручали широкие подоконники.
Но со стен смотрели веселые стилизованные петухи: автором керамического панно был Евгений Михнов-Войтенко - тоже завсегдатай этого славного местечка.
Как вспоминал лидер группы "Аквариум" Борис Гребенщиков, "Сайгон", открытый с 9 до 21 часа, был разным в разное время суток. Отчетливое утро - либо случайные посетители, либо такие люди, как я - с дикого похмелья, но никогда не похмеляющиеся, заходили просто кофе выпить. После полудня с середины 1970-х являлись "скромно позавтракать" книжные спекулянты (рядом на Литейном проспекте во дворе "Академкниги" был букинистический рынок), съедавшие по два бутерброда с красной икрой, еще с чем-нибудь, добавлявшие пирожное, чашку кофе и стакан сока... Выходило почти на трёшку! Позднее, часов до четырех, заходили перекусить просто идущие мимо. Потом санитарный перерыв. Самый бедлам начинался после пяти, когда на фоне обыденной и случайной публики появлялись так называемые завсегдатаи...
Здесь читали друг другу стихи, планировали воображаемые выставки, делились запрещенным чтивом, пересказывали потаенные. "Сайгон" возродил эпическую традицию, когда тексты не читались, а передавались из уст в уста...
Здесь спивались, сходили с ума, садились на иглу. Ноев ковчег позднего Ленинграда, вместилище пороков и вдохновений, в узком зале которого соседствовали художники и воры, диссиденты и оперА КГБ, мелкие фарцовщики и фанатики моржевания. Так говорил об этом месте историк и вообще талантливый петербуржец Лев Лурье.
Завершение "эпохи развитого социализма", то есть времени двойных стандартов, лицемерия, коррупции с огромными портретами вождей на фасадах зданий и брандмауэрах, официальными лозунгами - и популярным двустишием городского фольклора:
У совка агония,
Вот и пью в "Сайгоне" я.
"Сайгонный" человек - это НЕ член КПСС, НЕ член советского трудового коллектива, НЕ активист комсомольских строек. Чаще всего и НЕ солидный отец семейства и НЕ идеальная мать того времени, НЕ семья с машиной, дачей и квартирой, хрусталем и мебельной стенкой. Это кочегары, сторожа, курьеры, экспедиторы... Такие занятия: непостоянные, плохо оплачиваемые, достаточно автономные и малоответственные - позволяли более или менее свободно распоряжаться временем, гарантировали минимальное общение с начальством, не требовали серьезных усилий и полного погружения в производственный процесс.
Многие работали по трудовым договорам, переводили, писали сценарии для народных праздников городского и районного масштаба, организовывали репетиторские артели и индивидуальные занятия с недорослями.
Общение между завсегдатаями тут носило поверхностный, легкий и ироничный характер. Абсурдистский стиль рассказываемых баек и анекдотов был пронизан духом ранних обэриутов, доминировали "трёп" и "стёб". Любое взаимодействие проходило на миру. Один говорит - другие наблюдают. Каждого видели. И это становилось явлением общественной жизни. Интересная книжка, фильмы, которые непременно нужно посмотреть… Сюда можно было прийти с шестнадцатью копейками в кармане и, взяв одну чашечку кофе, стоять в углу за мраморным круглым столиком хоть три часа... И думать или говорить, или просто созерцать и БЫТЬ. Открыть Стругацких или Саймака и не уйти, пока книга не будет прочитана до конца...
Здесь запросто знакомились, запросто угощали других чашкой кофе или стаканом вина, которое распивали тайком за последним от входа столиком. Так узнавали об очередной квартирной выставке, о поэтическом вечере, обменивались самиздатовскими произведениями...
Евгений Белодубровский рассказывал: Спор физиков и лириков был свернут: физики становились диссидентами, многие лирики начали писать "в стол". Но... люди не были разобщены. Жизнь здесь оставалась раскованной, раскрепощенной. (...) Когда думаешь о "Сайгоне"... возникает прежде всего ощущение теплоты раскочегарившегося под вечер кафе... от людей, которые услышат, подбодрят, дадут, сколько есть, копеек, когда ты "на нуле", подыщут ночлег, когда ночевать негде, — живи пока!
Мы познакомились с тобой в "Сайгоне" год назад,
Твои глаза сказали "да", поймав мой жадный взгляд,
- пел Майк Науменко.
В начале 1980-х в Ленинграде был образован рок-клуб, его площадкой стал Межсоюзный дом самодеятельного творчества (ул. Рубинштейна, 13). Здесь, в зале на 200 мест играли рок-группы, быстро ставшие культовыми: "Пикник", "Алиса", "Кино", "Зоопарк", "Аквариум", "Телевизор", "Поп-механика", "АукцЫон", "ДДТ"...
На уже легендарных ежегодных рок-фестивалях выступали и не питерцы: "ЧайФ", "Калинов мост", "Гражданская оборона", Петр Мамонов...
"Сайгон" и находящийся в двух шагах рок-клуб стали одним пространством. Его осенил своим присутствием "трагический тенор" уже иной эпохи Александр Башлачёв, не доживший до двадцати восьми.
Холодный апрель. Горячие сны.
И вирусы новых нот в крови.
И каждая цель ближайшей войны
Смеется и ждет любви.
Наш лечащий врач согреет солнечный шприц,
И иглы лучей опять найдут нашу кровь.
Не надо, не плачь. Сиди и смотри,
Как горлом идет любовь.
Лови ее ртом. Стаканы тесны.
Торпедный аккорд — до дна.
Рекламный плакат последней весны
Качает квадрат окна...
Поэт Виктор Кривулин, знакомый с великой Ахматовой, ходил в "Сайгон" с открытия и был тут всем известен. Он занимался переводами и после окончания рабочего дня заведения проводил для желающих вечерние семинары.
Стихи после стихов и на стихи похожи
и не похожи на стихи
от них исходит запах тертой кожи
нагретого металла — ну так что же
и вовсе не писать? Подохнешь от тоски!
Поставят камень с надписью: "Прохожий,
остановись у гробовой доски,
она гнилая вся, и к обращенью "Боже"
ни крепкой рифмы нет, ни мастерской руки
ни рта раскрытого — прикрой хотя бы веки"...
Научные сотрудники, успешные журналисты, литературные редакторы, авторы, кураторы выставок, владельцы галерей — многие из них имеют "сайгонное" прошлое. Это ленинградский феномен. "Сайгон" как стиль жизни, как анклав негативной свободы стал частью уходящей советской натуры.
Грязноватое кафе в центре Питера, на углу Невского и Владимирского проспектов, со странной богемно-уголовной публикой, где встречались, пили кофе и портвейн, обменивались новостями, читали стихи. (...) Но для своих, для посвященных (тут должны были совпасть не только место, но время и поколение) «Сайгон» был непрерывно творимой легендой, продолжением петербургского мифа... символом второй настоящей культуры. Сергей Довлатов.
Ушла "Аббатская дорога",
Ушли "Орбита" и "Сайгон",
Нам остается так немного
От наших сказочных времён...
Б. Гребенщиков