Смешная штука память: попробуйте спросить у людей постарше, кто написал «Топ-топ, топает малыш». Напеть смогут почти все. Назвать автора — единицы. И вот тут начинается история Станислава Пожлакова, человека, который умел сочинять мелодии так, будто они были всегда, но сам постепенно превратился в тень на краю эпохи.
Начну не с детства и не со славы, а с конца — потому что конец у него не «литературный». Осень 2003-го. Он почти не ходит, живёт один, редко открывает дверь. В сентябре он сообщает, что закончил новую песню — «Ночь окутала город родной», причём на собственные стихи. Хотел отдать её детскому хору петербургского радио и телевидения. То есть человек, которого много лет не зовут и о котором почти не говорят, всё ещё пишет и всё ещё думает не о «камбэке», а о том, чтобы песню спели дети.
Через несколько дней соседи заходят в квартиру на улице Фрунзе, 23: дверь открыта, и выясняется, что композитора уже нет. Дальше — туман. Эдуард Хиль, близкий друг, высказывал мнение, что смерть могла быть не случайной. Но официальной ясной точки в этой истории так и не появилось. И когда в таких местах люди начинают добавлять мистику, я обычно морщусь. Но совпадение всё равно царапает: его школьный друг Юрий Сенкевич ушёл из жизни в тот же день. Не доказательство судьбы, конечно. Просто странная метка на полях.
Коммуналка, Новый год и конверт с гонораром
А теперь резко назад — в ту ленинградскую жизнь, где не было ни меток, ни тумана. Там была коммуналка и очень конкретная бедность, от которой не отговоришься красивыми словами. Представьте Невский проспект не как открытку, а как место, где за стеной кто-то ругается из-за очереди в ванную, на кухне вечный запах жареного, а в комнате 11 метров — молодые родители и маленькая девочка на раскладушке.
Жанна ходит из угла в угол и старается говорить тихо, чтобы не разбудить Юлю. До Нового года остаются часы, а в доме ни копейки. Она уговаривает мужа: «Слава, ну займи хоть на бутылку шампанского». Он устал не от просьбы — от собственного бессилия. Песни уже начали звучать по радио, но «звучать» не равно «кормить семью».
И в этот момент раздаётся звонок. Почтальон. «Вы Станислав Иванович Пожлаков? Распишитесь за гонорар». Конверт вскрывают — и композитор отшатывается: сумма кажется ошибкой. Почтальон улыбается: «Всё правильно. С Новым годом». В ту ночь, по воспоминаниям семьи, гуляла вся коммунальная квартира. Не потому что «богато зажили», а потому что это был первый вдох после долгой подводной задержки.
Слава, любовь и музыка без пауз
Всю дальнейшую карьеру Пожлакова можно описывать цифрами — сколько песен, сколько фильмов, сколько программ. Но цифры тут не главное. Главное — что он был редким мелодистом: из тех, кто не «строит композицию», а будто достаёт её из воздуха, и люди сразу узнают в ней что-то своё.
«Ребята 70-й широты» дали ему всесоюзную известность. «Песня о нежности» в исполнении Людмилы Сенчиной стала одним из символов времени. «Топ-топ, топает малыш» — вообще отдельная порода хита: её не только слушали, её напевали. И это, честно говоря, куда сильнее любой премии.
Путь к этому был не парадным. После школы он зачем-то поступил в институт инженеров железнодорожного транспорта и быстро понял, что живёт чужой жизнью. Музыку тянул сам: немного учёбы, много практики, оркестры Ленгосэстрады. В школе №107 он учился вместе с Юрием Сенкевичем, и их дружба началась с общей страсти к музыке и джазу.
Когда он стал знаменитым, исполнители к нему тянулись сами. Его пели и «голоса эпохи», и лирические певицы, и артисты детской сцены. Особой линией стояла Эдита Пьеха. Про их отношения говорили осторожно — без громких слов. После его смерти она призналась, что была в него влюблена всю жизнь, и прислала на похороны венок со словами из их первой совместной песни. Иногда этого достаточно, чтобы всё понять.
Когда время ушло, а мелодии остались
Слава плохо уживалась с личной жизнью. Первый брак распался, когда дочери было около четырнадцати. Ирония в том, что лучшие песни он написал именно в этот период. Потом была вторая жена — певица Нина Молтянская. Два творческих человека, которым было важнее обсуждать музыку, чем быт. В их доме сгорело пять чайников — не образ, а реальность.
Самым тяжёлым ударом стала смерть поэта Леонида Лучкина, ближайшего соавтора. Он умер у Пожлакова на руках. После этого композитор заметно замкнулся. Поздние 80-е и 90-е только усилили это состояние: эстрада изменилась, новые песни никто не продвигал, старые уходили в разряд ностальгии. Он болел, жил один, нуждался, но продолжал писать.
За несколько дней до смерти он закончил последнюю песню. Хотел, чтобы её исполнили дети. Это многое говорит о человеке.
Мелодии Пожлакова пережили его. Их поют, не задумываясь об авторстве, и в этом есть и несправедливость, и странная форма бессмертия.
Если вам близки такие истории — поставьте лайк, подпишитесь и напишите в комментариях: какая песня из детства живёт у вас в памяти, а имя автора вы вспомнить не можете?