Непослушный выбор
Баба Варя стояла на крыльце, сухие руки сжимая краешек фартука. "Не езди, Катюш, там тебя одни волки да медведи ждут. И люди... не наши люди. Дикие".
Но Екатерина только улыбалась, закидывая в старенькую "Ниву" последний чемодан. "Баб, я фельдшер. Мне там как раз и нужна. Там людям помощь важнее".
Диплом лежал на пассажирском сиденье, еще пахнущий типографской краской. Медаль "За отличную учебу" звенела в коробочке в такт ухабам на проселочной дороге. Последние пять часов пути Катя повторяла про себя, что делает правильный выбор.
Фельдшерско-акушерский пункт в селе Дальняя Заимка встретил ее покосившимся крыльцом и выцветшей вывеской. Внутри пахло старым деревом, лекарствами и чем-то неуловимо чужим.
Первые две недели прошли в тишине. Заходили редкие старушки - измерить давление, пожаловаться на суставы. Смотрели на нее с недоверием, прищуриваясь: "Молодая очень. Где ж ты нас лечить-то научилась?"
Катя старательно раскладывала инструменты, поправляла белый халат, каждый день повторяла себе, что все наладится. А потом пришла пятница.
Дождь стучал по жестяной крыше, когда дверь распахнулась. Вместо ожидаемой бабушки с гипертонией на пороге стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, лицо скрывала густая борода, но глаза... Глаза были цвета речного льда, светлые и невероятно уставшие. В его руке, обмотанной грязным полотенцем, алым пятном проступала кровь.
"Помогите", - сказал он тихо, и голос его звучал как скрип старого дерева.
Катя кивнула, стараясь не показать, как выросло в горле сердце. "Проходите. Что случилось?"
"Топором", - коротко бросил он, садясь на деревянную табуретку у смотрового стола.
Она размотала полотенце. Рана была глубокой, рассекала ладонь почти до кости. Кровь сочилась упрямо, ровно.
"Нужно зашивать. Сделаю анестезию..."
"Не надо", - перебил он. "Шейте так. Не впервой".
Катя посмотрела на него, потом на рану. "Это будет больно".
Ледяные глаза встретились с ее взглядом. "Боль не страшна. Страшно, когда рука работать не может. У меня сын один, хозяйство".
Она кивнула, взяла иглодержатель. Руки не дрожали - спасибо строгому преподавателю хирургии, заставлявшему их часами тренироваться на свиной кожице. Игла вошла в плоть. Мужчина лишь глубже вжался в табуретку, мышцы на скулах заиграли, но ни звука.
В тишине, нарушаемой только шумом дождя, Катя наложила восемь аккуратных швов. Обработала, перевязала.
"Меня Степаном звать", - вдруг сказал он, когда она завязывала последний узел. "Спасибо".
"Екатерина. Приходите через неделю, сниму швы. И старайтесь не мочить".
Он кивнул, поднялся. У двери обернулся: "А что заставило городскую девчонку в нашу глушь поехать?"
Она не нашлась, что ответить. Правда звучала бы наивно: хотела быть нужной, верила, что может что-то изменить.
Степан, кажется, понял и без слов. Уголки его глаз чуть смягчились. "Заходите как-нибудь на ужин. Жена пирогами угостит. И сын покажу. У нас его в семь лет машина сбила, теперь он на коляске... Вы не бойтесь, он духом не падает".
Дверь закрылась. Катя стояла, глядя на красные пятна на белом халате. Вспомнила слова бабы Вари: "Дикие люди". Да, может, и дикие. Но у Степана, когда он говорил о сыне, глаза оттаивали.
На следующий день к ФАПу подкатила старая "Волга". Вышла пожилая женщина в аккуратном платке.
"Я Анна, участковая из райцентра. Слышала, к нам новая фельдшер приехала. Как, справляешься?"
Катя пригласила ее внутрь. За чаем Анна рассказала о каждом жителе Дальней Заимки. О Степане, который после аварии сына одну руку на хозяйстве поднял. О старике Прокопыче, который прячет от всех стенокардию. О молодой Маше, что боится идти к гинекологу.
"Они как ежи, Катя. Колючие снаружи, а внутри... просто боятся. Боятся, что их бросят, что помощь не придет. Последний фельдшер через полгода сбежал. А ты... ты останешься?"
Катя посмотрела в окно на утопавшую в тумане деревенскую улицу. Вспомнила Степанову рану, его молчаливую выдержку. Вспомнила скептические взгляды старушек.
"Попробую", - сказала она.
Анна уехала, оставив на столе баночку домашней сметаны. "От сельчан, передали".
Вечером Катя позвонила бабе Варе.
"Ну как там, Катюш? Медведи не съели?" - беспокойство в голосе пробивалось даже через плохую связь.
"Пока нет, баб. А знаешь... Мой первый пациент сегодня был. С топорной раной".
"Господи, дикари! Я же говорила!"
"Он, баб... Когда я ему зашивала без анестезии, он даже не пискнул. Потому что дома сын-инвалид ждет, хозяйство. И пригласил меня в гости".
На том конце провода повисла тишина.
"Дикие они, бабушка, - тихо сказала Катя, глядя на первую звезду за окном. - Но только снаружи".
Баба Варя вздохнула. "Ладно, внучка. Коли так... Пирожков испеку, передашь им. Пусть знают, что у тебя семья есть, тебя обижать не дадим".
Катя улыбнулась. За окном темнело. Где-то в этой темноте жили ее пациенты. Колючие, молчаливые, недоверчивые. Но она теперь знала: под каждой колючкой скрывается своя история, своя боль. И она здесь, чтобы ее лечить. Не только тела, но и души.
А завтра она пойдет к Степану в гости. С бабушкиными пирожками. И посмотрит на его сына. Сделает первый шаг. Не как фельдшер к пациенту, а как человек к человеку. В этой далекой, чужой, но уже такой близкой глуши.
Дорога к дому Степана
Бабушкины пирожки с капустой и яйцом пахли детством и теплом. Катя несла их в старой авоське, осторожно ступая по размытой дождем дороге. Степан жил на самом краю села, там, где избы уже терялись в серой дымке леса.
Дом оказался не таким, как она представляла. Не покосившаяся изба, а крепкий сруб, выкрашенный синей краской, с резными наличниками. Во дворе — идеальный порядок: аккуратно сложенные дрова, подкрашенный колодец, даже клумбы с поздними астрами.
Дверь открыла женщина лет сорока, с усталыми глазами и доброй улыбкой.
"Вы, наверное, Екатерина? Степан говорил. Проходите, проходите. Я Галина."
В горнице пахло хлебом и травами. На столе — вышитая скатерть, на полках — книги. И в углу, у печи, мальчик лет десяти в инвалидной коляске. Темноволосый, с не по-детски серьезными глазами.
"Это наш Миша", — сказала Галина, и голос ее смягчился.
Миша молча кивнул. Катя протянула пирожки: "От моей бабушки. Говорит, пусть знают, что у меня семья есть".
Галина рассмеялась, и сразу стало светлее. "О, ваша бабушка права. У нас здесь своих не бросают."
Из сеней вошел Степан. Без плаща и шапки он казался моложе. Рука в чистой повязке была аккуратно перевязана.
"К новому фельдшеру гости пришли, пап", — сказал Миша, и Катя с удивлением отметила, как чисто и грамотно он говорит.
"Вижу, сынок. Садитесь, Екатерина. Чай будете?"
За чаем разговор потек сам собой. Катя узнала, что Галина раньше преподавала литературу в райцентре, но после аварии сына оставила работу. Что Миша до трагедии мечтал стать летчиком. Что Степан сам перестроил дом, чтобы сыну было удобнее.
"А вы почему сюда?" — вдруг спросил Миша, глядя на Катю прямым, изучающим взглядом.
Она задумалась. "Хотела быть полезной там, где действительно нужна."
"В городе врачей мало?" — мальчик не отпускал.
"Мало тех, кто готов ехать в глушь", — честно ответила Катя.
Степан хмыкнул: "Правда. Последний фельдшер, Иван Петрович,
Часть третья: Первая зима
Зима в Дальней Заимке пришла внезапно, как всегда — одной ночью, завалив дороги и крыши пушистым снегом. К тому времени Катя уже успела стать своей. Ее ФАП теперь был не просто пунктом приема, а чем-то вроде клуба: старушки заходили погреться и поболтать, Маша приходила на еженедельные осмотры (девочка заметно расцвела, перестав бояться), а Миша стал Катиным верным помощником три дня в неделю после уроков.
Именно Миша заметил первым.
"Катя, у вас лицо красное", — сказал он однажды в декабре, внимательно разглядывая ее, пока она сортировала медикаменты.
"Мороз, Миш. От печки жарко, а на улице холодно."
"Нет", — мальчик покачал головой с серьезностью, не свойственной его одиннадцати годам. "Это не от мороза. У вас температура."
Катя дотронулась до лба. Действительно, горел. Но работы было по горло — эпидемия гриппа добралась до Заимки.
"Ничего, выпью жаропонижающего."
Миша не спорил, но вечером, когда за ним пришла Галина, тихо сказал матери что-то на ухо. Та внимательно посмотрела на Катю.
"Екатерина, вы ложитесь. Сегодня я дежурю."
"Да что вы, Галина, я..."
"Ложитесь", — повторила Галина твердо. "Или я позову Степана. Он унесет вас силком."
Катя сдалась. Жар накрыл ее волной, как только она легла на кушетку в маленькой комнатке за смотровым кабинетом. Сквозь горячечный бред она слышала, как Галина спокойно говорила пациентам: "Фельдшер приболела. Что у вас? Давление померить? Сейчас помогу."
А потом пришел Степан. Не спрашивая, перенес Катю на руках в свою "Ниву" и повез домой.
"Здесь присмотреть смогут", — коротко бросил он, когда Катя попыталась протестовать.
В доме Степана и Галины ее уложили в горнице, на широкой кровати под лоскутным одеялом. Галина поила отварами из местных трав, Миша молча приносил чашку с водой и сидел рядом, пока она спала. Степан съездил в ФАП, забрал необходимые лекарства.
На третий день, когда температура спала, Катя проснулась от тихого разговора за дверью.
"Она одна, Степан. Совсем одна. И работает на износ", — это был голос Галины.
"Знаю. Но она крепкая. И... нужная", — ответил Степан. "За всю жизнь ни один фельдшер так не вписался. Помнишь, когда Миша после аварии лежал, а тот, прежний, даже не зашел проведать?"
"Помню. А эта — она другая."
"Потому и держим."
Катя закрыла глаза. В горле стоял ком. Она вспомнила, как год назад, на выпускном, мечтала о "настоящей работе", представляя себе что-то героическое и благородное. Не думала, что героизм — это просто быть рядом. И что благородство — это лоскутное одеяло на больном и тихий разговор за дверью.
---
К Новому году Катя окрепла. ФАП украсили самодельными гирляндами — Миша вырезал снежинки, старушки принесли мишуру из старых запасов. В канун праздника, когда уже стемнело, к двери постучали.
На пороге стоял весь почти — вся Дальняя Заимка. Степан и Галина, Миша в новой теплой куртке, старик Прокопыч, Маша с округлившимся животиком и еще с десяток людей, которых Катя лечила за эти месяцы.
"Мы... это... поздравить", — сказал Прокопыч, смущенно протягивая узелок с грибами.
За ним потянулись другие: баночка меда, вязаные носки, горшок с геранью. Маленькая, хрупкая старушка Анисья, которую Катя выхаживала после микроинсульта, положила на стол завернутую в платок иконку.
"Защитит, родная. Ты нам теперь как дочка."
Катя не могла говорить. Она только смотрела на эти лица — морщинистые, усталые, некоторые все еще недоверчивые, но уже родные.
Галина расставила на столе пироги. Степан достал из сумки старый магнитофон. Заиграла песня, треща от времени. И вдруг Прокопыч, к всеобщему удивлению, пригласил Анисью на танец.
Катя смотрела на этот импровизированный праздник в своем ФАПе. На Машу, осторожно поглаживающую живот. На Мишу, который улыбался во весь рот. На Степана и Галину, держащихся за руки. И поняла то, что не смогла бы понять в первый день, когда вошел ее первый пациент с окровавленной рукой.
Она нашла не просто работу. Она нашла дом.
---
Прошло три года.
Тот же ФАП, но уже не покосившийся. Новые окна, пристройка для процедурной, даже маленькая лаборатория появилась. И табличка на двери: "Фельдшерско-акушерский пункт. Заведующая — Екатерина Семенова".
В кабинете идет прием. Молодая женщина лет двадцати пяти, с уверенными движениями и мягким взглядом, слушает легкие новорожденного малыша у Маши — той самой Маши, которая теперь пришла на патронаж со вторым ребенком.
"Все прекрасно, Машенька. Растите здоровеньким."
Дверь приоткрывается, и в кабинет заезжает Миша. Уже не в коляске, а на ходунках. После двух операций и года реабилитации он сделал свои первые шаги.
"Катя, бабушка Анисья просит померить давление. И передала варенья."
"Спасибо, Миш. Как занятия?"
"Завтра онлайн-лекция по астрономии. Готовлюсь", — мальчик сияет. Летчиком он, возможно, не станет, но уже точно знает, что будет астрофизиком. Катя помогла оформить дистанционное обучение.
Вечером, закончив прием, Катя выходит на крыльцо. Мартовский ветер уже несет запах талого снега. Вдалеке виден огонек в доме Степана и Галины. И огоньки других домов — тех людей, которые стали ее семьей.
Она достает телефон, звонит бабе Варе. Та теперь каждое лето приезжает в Заимку — "навестить внучку и ее диких людей", как шутит. И остается на месяц-другой, помогая в ФАПе и обучая старушек новым узорам для вязания.
"Баб, ты знаешь, о чем я сегодня думала?"
"О чем, внучка?"
"О том первом пациенте. Со шрамом на ладони."
"Ну и?"
"Я тогда думала, что приехала его лечить. А вышло — он меня вылечил. От одиночества. От сомнений. Все они... вылечили."
Бабушка смеется в трубку: "Ладно, философ. Приезжай на выходные, пирогов напеку. Твоим людям."
Катя кладет телефон. Смотрит на небо, где зажигаются первые звезды. Там, в городе, ее одногруппники делают карьеру в современных клиниках. А она здесь, в глуши, где до райцентра сто километров зимней дороги.
И ни капли не жалеет.
Потому что дом — это не место, где ты родился. Это место, где ты нужен. И где тебя ждут. С простреленными легкими, гипертоническими кризами, сросшимися переломами и окровавленными руками. С пирогами, грибами и старыми иконками в платочках.
Фап затихает. Завтра будет новый день, новые пациенты, новые истории. Но сейчас — только тишина, звезды и свет в окнах ее людей.
Катя улыбается. Заходит внутрь, запирает дверь. На столе лежит стопка журналов, а сверху — та самая, потрепанная "Мастер и Маргарита". На форзаце теперь две подписи: детская — "Михаил Степанов. 10 лет. Буду летчиком" и взрослая, аккуратная — "Екатерина Семенова. 25 лет. Уже дома."
Дом там, где твое сердце находит покой. Ее сердце нашло его здесь, в глуши, где когда-то вошел первый пациент. И с тех пор никогда не было одиноко.