Тихие голоса за стеной
Выйдя из спальни, я услышала тихие голоса мужа и свекрови. Они доносились из гостиной — приглушённые, но настороженные, будто обсуждали что-то запретное. Я замерла в коридоре, прислонившись к прохладной стене. Не из любопытства — скорее из инстинкта самосохранения. За последние годы я научилась чувствовать: когда в доме звучит шёпот, это почти всегда означает беду.
— …она ничего не заподозрит, — говорил Артём, мой муж. Голос его был ровным, уверенным, как всегда, когда он строил планы за моей спиной. — Нужно только подписать документы.Зачем ей две квартиры?
— А если не подпишет? — осторожно спросила свекровь, Валентина Петровна. Её голос дрожал, но не от страха — от нетерпения. — Ты же знаешь, как она цепляется за эту квартиру…
— Подпишет? — усмехнулся он. — Она даже не поймёт, что подписывает. Просто скажу, что это страховка. Или договор с управляющей компанией. Она же в этом ничего не понимает.
Меня будто ледяной водой окатили. Я едва не закричала. Но сдержалась. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и медленно, бесшумно отступила назад, в спальню. Закрыла дверь, опёрлась на неё спиной и глубоко вдохнула. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.
Квартира… Моя квартира. Та, где я с бабушкой провела лучшие годы детства. Та, которую я берегла, как зеницу ока, даже когда мы с Артёмом жили в долгах, даже когда он требовал продать её «ради общего блага». Я тогда сказала: «Нет. Это — моё». И он согласился. По крайней мере, так казалось.
А теперь они собирались украсть её у меня. Подсунуть на подпись фальшивый документ. Выставить меня дурой, которая «ничего не понимает».
Я подошла к зеркалу. Взглянула на своё отражение: седые пряди у висков, усталые глаза, но взгляд — твёрдый. Я больше не та наивная девушка, что вышла замуж в двадцать пять, веря, что любовь — это всё. Жизнь научила меня другому. Особенно после того, как Артём толкнул меня в прошлом году, «случайно» в дверной косяк во время ссоры. Особенно после того, как он начал шептаться с этой Верой— его «коллегой», чьи фотографии я однажды нашла в его телефоне.
Но сейчас речь шла не о любви и не о предательстве. Речь шла о собственности. О том, что принадлежит мне по праву. И я не собиралась отдавать это без боя.
На следующее утро я сделала вид, что ничего не слышала. Готовила завтрак, как обычно: омлет, тосты, свежий кофе. Артём сидел за столом, просматривал новости на телефоне. Валентина Петровна, которая последние месяцы «временно» жила у нас — якобы из-за ремонта в её доме, — помешивала чай ложечкой с таким видом, будто размышляла о чём-то важном.
— Сегодня приедет нотариус, — внезапно сказал Артём, не отрываясь от экрана. — Нужно подписать один документ.
— А, — кивнула я, наливая себе кофе. — Конечно.
Он на секунду поднял глаза, словно проверяя мою реакцию. Я улыбнулась — мягко, доверчиво. Как он любил.
— Ты такая хорошая сегодня, — пробормотал он, снова уткнувшись в телефон.
Хорошая. Да, конечно. Я была «хорошей» женой много лет. Молчаливой, терпеливой, покорной. Но сегодня всё изменится.
Пока они были заняты своими делами, я позвонила своей подруге Ларисе — адвокату. Мы учились вместе в университете, и хоть давно не общались, она сразу поняла по моему голосу, что дело серьёзное.
— Мне нужно, чтобы ты оформила один документ, — сказала я. — И подготовила встречный.
— Что за документ? — спросила она.
— Договор дарения. На мою квартиру.
Она замолчала на секунду.
— Ты уверена?
— Абсолютно.
— Хорошо. Приезжай ко мне через час. И не подписывай ничего, пока я не посмотрю.
Когда нотариус Артема приехал, я сидела в гостиной с чашкой чая. Артём стоял рядом, держа в руках папку.
— Вот, дорогая, — протянул он бумаги с обаятельной улыбкой. — Просто подпиши здесь и здесь. Это для налоговой, формальность.
Я взяла документы, медленно перелистала страницы. Всё было оформлено юридически грамотно: договор дарения квартиры от меня — свекрови. Безвозмездно. Навсегда.
— Интересно, — сказала я, поднимая глаза. — А почему я должна дарить твоей маме квартиру?
Он моргнул, явно не ожидая вопроса.
— Ну… так удобнее. Налоги меньше.Она же на пенсии,плюс инвалид второй группы.
Ты же сама говорила, что хочешь, чтобы у нас всё было общее.
— Хотела, — Но о дарении ничего не знала.— А вдруг ты разведёшься со мной? И уйдёшь к Вере?
Его лицо побледнело. Валентина Петровна, сидевшая в углу, резко вскинула голову.
— Что ты несёшь? — процедил он сквозь зубы.
— Ничего, — пожала я плечами. — Просто подумала вслух. Так что, извини, но подписывать я это не буду.
— Ты обязана! — вырвалось у него. — Это уже решено!
— Решено? — Я встала, положила документы на стол. — Кем? Тобой и твоей мамой? За моей спиной?
Он замолчал. В комнате повисла тяжёлая тишина.
— Я всё слышала, Артём, — тихо сказала я. — Вчера вечером. Когда вы шептались в гостиной.
Он сжал челюсти. Валентина Петровна опустила глаза.
— Ну и что? — бросил он. — Эта квартира всё равно простаивает! Мы могли бы продать её, купить что-то получше…
— Продать квартиру которую оставила мне бабушка? Без моего согласия? — Я рассмеялась — горько, безрадостно. — Ты думаешь, я не забыла, куда ты девал деньги от продажи нашей дачи? Ты перевел их на счёт Валентины Петровны?Сказал так будет надежнее.
Он шагнул ко мне, но я не отступила.
— Уходи, — сказала я. — Оба. Сейчас же.
— Ты с ума сошла! — закричал он. — Это мой дом!
— Нет, — ответила я. — И это тоже мой дом, я купила ее еще до брака. И ты в нём больше не живёшь.
Через два дня Артём уехал. Валентина Петровна последовала за ним, бросив на прощание: «Ты ещё пожалеешь!»
Я не пожалела.
А через неделю я подписала другой документ — у того самого нотариуса. Только на этот раз — договор дарения квартиры моей трех годовалой внучке, Анечке. Та самая квартира от бабушки теперь перешла к правнучке. Артём даже не успел опомниться.
Когда он узнал, пришёл в ярость. Звонил, угрожал, требовал «вернуть всё как было». Но я просто сказала:
— Ты хотел обмануть меня. Теперь живи с последствиями.
С тех пор прошло полгода. Я живу одна. Меня навещает дочь и Аня — светлая, умная девочка, которая любит и обнимает меня когда приходит.
А я смотрю на неё и думаю: пусть знает, что женщину нельзя сломать. Особенно — ту, что научилась слушать тишину.