– Бедная женщина, – Фая качала головой, провожая взглядом новую соседку, что тащила на санях флягу с водой, а рядом с ней несмело семенил мальчонка, совсем кроха.
– Ага, ты ее пожалей еще! – Скептически кивнула тётя Дуся, поправивну и на шее пуховый платок и передернув плечами от холода, – Слишком хорошо она жила в своей столице, развлекалась, мужиков перебирала, а теперь и пожинает! Не зря девки говорят…
– Ой, ну что вот вы, теть Дуся слушаете вечно?! Девкам нашим только дай посплетничать. Тоня сама рассказывала, что отец её сынишки погиб… Там, где сейчас многие ребята гибнут, а они ни расписаться не успели, ни мальца на него записать, вот и осталась, горемычная, одна с ребеночком, свекровь несостоявшаяся прогнала ее из дома. Надо же людям доверять, а не слушать наших сорок, которым только повод дай – надумают, невесть чего. Надо быть внимательнее к чужой беде.
– Ну и дуреха ты, Фаинка! – Тётя Дуся громко цокнула языком, – Я жизнь прожила, можно сказать, таких вот как она насквозь вижу. А ты еще беды не видела, раз так просто доверяешь ее сказкам. Жалость вызывает своей надуманной историей, помяни мое слово.
Фаина отмахнулась, дескать, ерунду соседка говорит и, сославшись на то, что у нее там тесто «убежит», поспешила от калитки к дому.
Весь день образ Антонины, хрупкой молодой женщины, что тянула на своих плечах хозяйство, не выходил из головы. Фаина знала, как одной непросто справляться в деревне. У неё самой однажды муж приболел – спину скрутило так, что и пошевелиться лишний раз не мог. Ей пришлось самой снег убирать, да со скотиной управляться, а дома четверо детей – и накормить всех надо, и печку растопить, и мужу надо было уколы делать, спину растирать. За несколько дней она так измоталась, что теперь врагу не пожелает без мужика в деревне жить. У Тони хоть не так много скотины – хряк один, да куры – это всё, на что ей средств хватило, ну и всё равно непросто. Вон, на днях сама дрова колола. А что делать, если денег нет, чтобы нанять кого-то. Весь вечер Фаина вздыхала, думая о том, зачем соседки наговаривают на Тоню напраслину. Нет бы, собраться всем, подумать, как помочь несчастной женщине. Не просто так одна осталась ведь, если б не обстоятельства, жила бы с мужем, и в деревню не приехала бы никогда. А так и дом ремонта требовал, достался Тоне от прабабушки, в нем много лет никто не жил и хорошо, что крыша не течет, пока зима. А вот к весне проявятся проблемы.
Фая теперь всё чаще поглядывала в сторону соседского двора, и жалость в ней с каждым днём только крепла. Особенно больно становилось от того, как на Антонину косились деревенские бабы. Стоило Тоне выйти за водой к колонке у дороги, или в магазин, как разговоры вокруг вдруг обрывались. Только что смеялись, судачили, а тут — тишина неприятная. И взгляды цепкие, колючие, с прищуром.
Фая это видела и каждый раз внутри у неё что-то больно сжималось, будто чужую обиду принимала на свой счёт. Хотелось подойти, сказать что-нибудь громко, да только понимала — словами тут не поможешь. Деревня, она такая: если уж решили, что человек «не такой», то хоть расшибись, всё равно осудят.
Так и повелось у неё: то пирожков соседке отнесёт — с картошкой или с капустой, румяных, горячих, только что из печи, с хрустящей корочкой; то молочка парного принесёт, ещё тёплого; то творожок домашний — специально для Тёмочки, чтобы рос крепким.
А мальчонка был просто на радость. Светленький, глазастый, спокойный, не капризный. Сидит себе, играет спокойно в уголочке. Фая каждый раз, глядя на него, вздыхала тихо, про себя, с белой завистью. У них-то с Егором — четыре дочки. Хорошие, родные, любимые до безумия. Но Егор всегда хотел сына. Он, конечно, давно смирился, ни разу её не упрекнул — наоборот, дочек обожал, носился с ними, как курица с цыплятами. Порой смеялся, подмигивая:
— Подумаешь, девчонки! Я и их на рыбалку брать буду, и трактором управлять научу. Ещё фору пацанам дадут!
Фая смеялась вместе с ним, поддакивала, а в глубине души всё равно чувствовала: хочется ему сына, наследника. Так уж у мужиков заведено.
Однажды Фая забежала к Антонине, блины с творогом Тёмочке занести. Только за калитку шагнула и ахнула. За ночь так намело, что у стайки сугроб вырос выше крыши, дорожек не видно, всё перемело. Антонина стояла посреди этого безобразия с лопатой. Бледная, осунувшаяся, одной рукой за спину держится, охает тихо, постоит немного, переведёт дух — и снова за дело.
— Ты что же это, с ума сошла?! — всплеснула руками Фая, — Да ты ж себя совсем угробишь!
Антонина только плечами пожала:
— А куда деваться? Хряка кормить надо…
Фая отобрала у неё лопату и велела в дом идти, греться. Та сперва поупиралась, что-то бормотала про хозяйство, но потом сдалась — видно было, сил уже совсем не осталось. Фая же времени зря не теряла — побежала домой, как раз Егор на обед заехал.
— Егор… — начала она с порога. — Сходи, пожалуйста, к Тоне. Там всё снегом завалило, а она еле на ногах стоит.
Он нахмурился, устало потер лоб:
— Фаин, да ты чего… Я и так поесть толком не успеваю. На ферме работы невпроворот.
— Ну, пожалуйста, — не отступала она. — Ей хряка кормить надо, а она там одна, совсем никакая.
Егор тяжело вздохнул, помолчал, потом отложил ложку.
— Ладно… — сказал нехотя. — По-человечески надо помогать соседям. Когда-нибудь, может, и нам кто поможет.
Фая тут же оживилась, будто камень с души упал. Быстро собрала мужу обед, в узелок завернула, в руки сунула:
— Спасибо тебе, Егор. Я знала, что ты не откажешь.
С тех пор Фая всё чаще стала обращаться к мужу: то у Антонины калитку перекосило — не закрывается, то дрова закончились, то крышу подлатать немного надо. Егор сначала бурчал, шёл нехотя, но делал. Возвращался молчаливый, усталый, с хмурым лицом. А как-то раз пришёл, сел молча на лавку и вдруг резко сказал:
— Всё. Не пойду я больше к Тоньке.
Фая даже растерялась:
— Как это…не пойдёшь? Почему?
— Потому что хватит, — отрезал он, — Находился я.
Фаина обиделась. И так она его уговаривала, и этак: напоминала, что женщина одна, с маленьким ребёнком, что в деревне без мужских рук очень тяжело. Но Егор стоял на своём — ни в какую. Глянет исподлобья, буркнет что-нибудь и тему закрывает, словно стену между ними ставит.
Со временем Фая начала замечать, что муж меняется. Сначала вроде мелочи — стал чаще раздражаться по пустякам, резче отвечать. Потом хуже. Всё чаще курил у печи, по ночам вставал, тихо, стараясь её не разбудить, включал чайник и сидел на кухне в темноте, даже свет не зажигая.
Фая пару раз выходила к нему, накидывая платок на плечи.
— Ты чего не спишь? — спрашивала шёпотом.
Он отмахивался, не глядя:
— Спи, Фая. Ничего.
Фаина долго думала, перебирала в голове варианты. Неужели всё из-за Тони? Неужели простая помощь соседке так тяжело ему даётся? В конце концов Фая решила: больше дёргать мужа не станет. Раз не по душе ему всё это — зачем навязывать? Может, и правда перегнула палку. Хотела как лучше, а вышло… как всегда. В семье пошла трещина, и всё из-за Тони.
Она стала реже заглядывать к Антонине. Всё больше ограничивалась коротким «здравствуй» да парой слов через забор. Без пирожков, без молока, без долгих разговоров. Но на душе легче не становилось. Напротив — будто что-то недосказанное висело в воздухе, давило, не давало спокойно дышать.
А спустя месяц, возвращаясь из магазина, Фаина увидела у своего дома картину, от которой у неё сначала будто помутилось в глазах. На крыльце, почти у самого порога, стоял Егор. В руках — огромный старый чемодан, тот самый, с которым они когда-то вместе ездили к его родне.
— Ты чего это… — растерянно сказала Фая, поставив сумку на лавку. — Расхламиться решил, что ли?
Егор сглотнул, переступил с ноги на ногу. Потом всё-таки поднял глаза, но лишь на секунду.
— Фая… Я ухожу, — выдавил он. — К Тоне ухожу.
На мгновение ей показалось, что она ослышалась.
— Куда уходишь? — переспросила она, нервно усмехнувшись. — Ты чего выдумал? Наверное, от старых вещей избавиться решил, а меня разыгрываешь?
Но Егор молчал. Только крепче сжал ручку чемодана, и по этому жесту Фая вдруг всё поняла.
— Ты… серьёзно?
— Серьёзнее некуда, — ответил он глухо. — Фая… ты сама ведь меня к этому толкнула.
Она хотела возразить, сказать хоть что-то — про дом, про детей, про годы, прожитые вместе. Но он заговорил быстрее, словно боялся, что она перебьёт и ему не хватит сил договорить.
— Мне всё время приходилось переступать через себя, через своё собственное мнение. Я не хотел туда ходить, не хотел… А потом как-то незаметно привязался к её сыну. Ты же знаешь, как я сына хотел. А тут — Тёмка. Парень что надо. К технике тянется, смышлёный, не по годам. Я сначала с ним играл, потом в тракторе катал… А потом он меня папой назвал. Вот тогда у меня и защемило. С того дня я и отказался к Тоне ходить наотрез. А как увижу Тёмку на улице — так снова тянет. Понимаешь?
Он поднял глаза, глядя на Фаину прямо, будто и правда искал понимания, оправдания.
— А потом я понял, что и к Тоне меня тянет. Она… Фай, она совсем другая. Ты всё про дом, про детей, про дела. А она, когда я приходил помочь, всё внимание мне уделяла. Слушала, смотрела. Там всё не так. Там… — он запнулся, — там мне почему-то лучше.
Фаина слушала его, а перед глазами всплывали обрывки последних недель: как он ночами сидел у печи, глядя в огонь; как курил, стряхивая пепел в жестяную банку; как всё чаще молчал, будто в себе что-то пережёвывал. Вот оно что. Вот где была причина.
— Дочки… — продолжал он уже тише, словно подбирая слова. — Они теперь всё больше с тобой. На кухне, по дому, летом в огороде. А я… я будто лишний стал, не у дел.
Он вздохнул, будто решаясь на последнее признание, и добавил, почти оправдываясь:
— Я с Тоней сначала просто поговорить хотел. Откровенно. По-человечески. А она, оказывается, тоже давно уже на меня внимание обратила. Ну, мы же взрослые люди… — он шумно выдохнул. — Зачем обманывать семью, бегать тайком? Я решил сразу все канаты разрубить.
Фаина хотела ответить. Хотела сказать много, про то, что семьи так не рубят. Но горло сжало так, будто кто-то перехватил его рукой. Ни звука не вышло.
Егор потоптался на месте, явно ожидая чего-то — крика, слёз, упрёков. Может, надеялся, что она его остановит. Но Фая молчала. Тогда он поднял чемодан, спустился с крыльца и спешно пошёл по улице, не оглядываясь.
Вот тогда Фаина и не выдержала. Ноги подкосились, она кое-как дошла до спальни, рухнула на кровать и разревелась — в голос, с надрывом, уткнувшись лицом в подушку. Рыдала так, словно из неё выворачивали всё, что копилось годами: усталость, обиды, недосказанные слова, несбывшиеся надежды. Хорошо, что дочек не было дома — ушли к подружкам, не видели всего происходящего.
Когда слёзы, наконец иссякли, Фая долго лежала, глядя в потолок. Потолок был всё тот же — знакомый, с трещинкой у люстры. А жизнь под ним уже была другой. Потом она резко села. Нельзя раскисать — на ней четыре девчонки и дом полон забот. Когда дочки вернулись, она усадила их за стол. Сердце колотилось, но говорила она спокойно, почти буднично:
— Девочки, папа не будет с нами больше жить. У него теперь другая семья. Нам с вами придётся самим со всем справляться.
Дочки смотрели на неё широко раскрытыми глазами. Младшие не до конца поняли, старшие — поняли слишком хорошо. Самая старшая первой подошла, обняла её крепко, по-взрослому.
— Мам, мы тебе поможем, — сказала серьёзно. — Мы всё будем делать. И дома, и в огороде.
Младшие закивали, прижались к матери. Фая обняла их всех разом, прижала к себе.
— Справимся, — сказала она тихо. — Вместе мы точно справимся.
И они справлялись. День за днём. Было тяжело — до ломоты в спине, до тянущей боли в руках, до бессонных ночей, когда мысли не давали уснуть. Но Фая помощи не просила ни у кого. Гордость не позволяла. Егор приходил пару раз — неловко стоял у калитки, предлагал помочь: дрова наколоть, крышу подлатать, воды навозить.
— Не надо, — отрезала Фая. — Нечего бегать из одного дома в другой.
Соседки теперь при каждом удобном случае старались напомнить, что, мол, сама она своего мужика в чужие руки и отдала. Кто в шутку, кто с ехидцей, а кто и вовсе в открытую. «Ещё бы ленточкой перевязала да с бантиком преподнесла», — шептались за спиной. Фая делала вид, что не слышит, но каждое слово оседало где-то внутри тяжёлым камнем.
Она стала избегать любых встреч. В магазин ходила рано утром или ближе к закрытию, когда народу поменьше — чтобы не ловить на себе жалеющие взгляды и не слушать шёпот за спиной. Без надобности на улицу не выходила. Работа, дом, дети — вот и весь её мир. Уставала так, что порой вечером падала на кровать, не раздеваясь. Она даже подумывала одну корову Егору отдать — пусть будет ему вроде приданого, если уж новую жизнь начал строить. Но до этого дело не дошло.
Однажды вечером, когда Фая уже собиралась укладывать дочек, в дверь постучали. На пороге стоял Егор, с тем же чемоданом, но выглядел он иначе. Лицо осунувшееся, глаза тусклые, плечи опущенные — словно прошло не два месяца, а несколько лет.
И вдруг он опустился на колени прямо перед ней.
— Фая… прости… — пробормотал он, и в этот момент его мужественная сдержанность сломалась. Он заплакал, уткнувшись лицом ей в колени, держа её руки так, словно это была его последняя опора.
Фая остолбенела. Никаких слов не приходило в голову, только этот тяжёлый, непонятный комок в груди, который невозможно было проглотить.
Когда немного пришёл в себя, Егор начал рассказывать. Оказалось, что мальчишку Тоня родила от женатого мужчины. Тот снял ей квартиру, помогал деньгами - присылал переводы из-за границы, куда уехал работать по контракту на два года. Но однажды к Тоне явилась его законная жена с двумя здоровенными мужиками, сопровождавшими её. Антонину выгнали из квартиры чуть ли не за шиворот, карточки отобрали, а угрозы прозвучали такие, что Тоня не осмелилась бы противостоять.
Вот тогда-то Тоня и сбежала в деревню. Придумала жалостливую историю — про погибшего отца ребёнка, про злую свекровь. А тут ещё соседка добренькая подвернулась, Фаина, со всей своей заботой, сама стала отправлять мужа к Тоне. И Тоня, конечно, времени зря не теряла. Она делала всё, чтобы Егор к ней привязался, специально научила мальчика называть его папой. Конечно, жизнь в деревне была не пределом мечтаний, но всё же с мужчиной легче, чем одной.
А потом вернулся отец Тёмки из командировки. Когда нашёл Антонину, заявил сразу: сына забираю, мол, условия у тебя неподходящие, с женой всё обсудил. Пообещал материальную компенсацию, чтобы Тоня подписала все бумаги. И она подписала. Без истерик, без слёз, без сожалений. Получила оговоренную сумму, помахала Егору ручкой и ушла. Даже не поблагодарила за то, что он был рядом, за то, что помогал, переживал, принимал участие.
— Я всё понял, Фая, — говорил Егор, сжимая её руки, — Я дурак. Осёл. Я клянусь, больше никогда даже не посмотрю ни на кого кроме тебя…
Фаина слушала его, и понимала: в этом хаосе, в этом горьком испытании была ведь и её вина. Егор же не хотел туда ходить. Она сама упрашивала, почти заставляла. Она жалела соседку, старалась быть хорошей, правильной, заботливой. И вот что вышло: её старания навлекли беду, сломали мужское терпение, открыли перед ним дорогу, с которой он не смог уже свернуть.
Не сразу, не в тот же вечер, но Фая дала мужу шанс. Не потому, что всё забыла, не потому, что простила полностью. Нет. Но они оба понимали одно: нужно будет стараться, работать над этим вместе. Ради дочек. Ради той жизни, что они уже прожили бок о бок.
Оба извлекли свой урок. Теперь они знали: покой и тепло семейного очага — вещь хрупкая. Его нельзя принимать как должное. Беречь его нужно вдвоём, каждое слово и каждое действие имеют значение. И только вместе можно выстоять перед бурями, которые жизнь порой подбрасывает.
Рекомендую к прочтению:
И еще интересная история:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии! 💖