Помню, как-то раз сидели мы на кухне у соседа дяди Коли. Он работал инженером на заводе, получал хорошие по тем временам деньги, имел трёшку в кирпичном доме. Казалось бы — живи да радуйся. А он курил одну за другой, смотрел в окно и тихо говорил жене: «Не могу больше, Галь. Сил нет». Ей было сорок два, а выглядел на все шестьдесят.
Тогда я этого не понимал. Мне было лет четырнадцать, и советская действительность казалась незыблемой, как памятник Ленину на площади. Но сейчас, оглядываясь назад, я вижу совершенно иную картину. Люди выгорали в те времена не меньше, а может, даже больше, чем сегодня. Просто об этом не принято было говорить вслух.
Рутина, от которой некуда деться
Представьте: каждый день одно и то же. Подъём в шесть утра, завтрак из манной каши, которую мама готовила ещё с вечера. Трамвай номер пять, битком набитый такими же сонными людьми. Запах одеколона «Шипр», который дядьки заливали вместо духов, перемешивался с ароматом дешёвых сигарет «Прима».
Моя мать работала на швейной фабрике. Восемь часов у станка, норма — сто двадцать изделий за смену. Не выполнишь — премии не видать, а без премии прожить было трудно. Приходила домой — руки тряслись от усталости. Садилась на табуретку, снимала туфли и тихо говорила в пространство: «Господи, когда это кончится».
— Мам, может, поменяешь работу? — спрашивал я.
— Куда менять-то? — усмехалась она. — Везде одно и то же. Да и стаж терять нельзя, до пенсии десять лет осталось.
Вот она — первая причина выгорания. Ощущение замкнутого круга, из которого нет выхода. Работаешь не потому, что нравится, а потому что надо. Потому что так заведено. Потому что все так живут.
Партийные собрания и показуха
Отец у меня работал мастером на мебельной фабрике. Хороший был специалист, золотые руки. Но сколько раз я слышал, как он приходил домой и начинал свою привычную тираду:
— Опять сегодня три часа на собрании просидели! Три часа! План обсуждали, который уже сто раз обсудили. Потом про международную обстановку слушали. Потом про трудовую дисциплину. А работу-то когда делать?
— Петь, не кипятись, — успокаивала его мать.
— Да как не кипятиться? Я за эти три часа мог бы пять шкафов собрать! А вместо этого сиди, слушай, как Иванов из горкома про перевыполнение плана рассказывает. Какое перевыполнение, если половина продукции с браком уходит?
Формализм съедал людей изнутри. Нужно было не просто работать, а ещё и демонстрировать правильное отношение к труду. Ходить на субботники, участвовать в соцсоревнованиях, вступать в различные комиссии. И это всё — сверх основной работы.
Помню, как наша учительница Марья Ивановна как-то призналась маме:
— Знаешь, Валь, я уже тетради проверять не могу. Сил нет. А тут ещё велели план воспитательной работы на пятидесяти листах написать. Кому это нужно? Кто это читать будет?
— Никто, Маш. Но написать надо.
— Вот именно. Написать надо, отчитаться надо, на планёрке рассказать надо. А на детей времени не остаётся.
Дефицит всего и вся
Ещё одна причина — постоянная нехватка элементарных вещей. Сегодня это трудно представить, но тогда поход в магазин превращался в настоящий квест. Нужны были не деньги даже, а связи, блат, умение выстоять в очереди.
Соседка тётя Света работала продавцом в гастрономе. Казалось бы — хлебное место. Но однажды она разрыдалась прямо на лавочке у подъезда:
— Не могу больше! Каждый день одно и то же: «Дай мне из-под прилавка!», «Отложи для своих!», «Ты что, меня не помнишь, мы же в одной школе учились!». А я что, виновата, что товара нет? Я что, его ем, что ли?
Люди тратили колоссальное количество энергии на добывание самого необходимого. После работы — бежать в очередь за колбасой. В выходной — ехать на другой конец города, потому что там «выбросили» югославские сапоги. Вместо отдыха — снова беготня, суета, напряжение.
Мама моя просыпалась по субботам в семь утра и отправлялась на вещевой рынок. Возвращалась часам к трём, уставшая, измотанная, с пакетами, набитыми продуктами и вещами. Валилась на диван и лежала до вечера.
— Зачем ты так себя изводишь? — спрашивал отец.
— А как иначе? Сами с неба не упадут.
Невозможность изменить жизнь
В Советском Союзе сменить место жительства было крайне сложно. Прописка — это отдельная история. Хочешь переехать из маленького города в областной центр? Получи прописку. А чтобы получить прописку, нужна работа. А чтобы получить работу, нужна прописка. Замкнутый круг.
Дядя Коля, о котором я упоминал в начале, мечтал переехать на юг. У него была астма, врачи советовали сухой климат. Но как? Куда? С чем? Квартиру не продашь просто так, обменять на юге — нереально. Так и остался он в нашем промышленном городе, где полгода зима и заводы коптят небо.
— Знаешь, пацан, — как-то сказал он мне, — самое страшное не то, что плохо живёшь. Самое страшное — когда понимаешь, что так будет всегда. Что завтра будет точно так же, как вчера. И через год. И через десять лет. Вот это убивает.
Профессию тоже особо не выберешь. Закончил институт по распределению — поехал, куда отправили. Отработай три года, потом думай. А через три года уже семья, дети, ипотеки хоть и не было, но и съехать с места было некуда.
Отсутствие личного пространства
Коммунальные квартиры, бараки, общежития — личное пространство было роскошью. Даже у тех, кто имел отдельную квартиру, стены были тонкие. Соседи слышали каждое слово.
Моя школьная подруга Ленка жила в коммуналке. Три семьи на одной площади. Общая кухня, общий коридор, общий туалет. Её мама как-то призналась:
— Я дома отдохнуть не могу. Всегда кто-то рядом, всегда кто-то что-то требует, всегда на виду. Единственное спасение — ванная. Закроюсь там и сижу, пока не заколотят в дверь.
Психологической разгрузки не было. Телевизор — один на всех, две программы. Радио — пропаганда. Книги — из библиотеки, где очередь на Булгакова расписана на год вперёд.
Как справлялись?
Удивительно, но люди находили способы держаться. Кухонные посиделки до трёх ночи, где обсуждали всё на свете. Совместные выезды на природу, где можно было забыть про городскую суету. Дачи — маленькие участки земли, где можно было копаться в грядках и чувствовать себя свободным.
Дядя Коля, несмотря на астму и усталость, каждую субботу ездил на дачу. Копался там в земле, строил что-то, чинил. Возвращался успокоенный, будто заново родившийся.
— Там я — это я, — говорил он. — А здесь — винтик в системе.
Люди поддерживали друг друга. Помогали, делились, подставляли плечо. Может, именно поэтому выгорание не было таким тотальным, как сейчас. Ты знал: если совсем припрёт, сосед поможет. Коллега подстрахует. Друг выслушает.
Послесловие
Выгорание в те времена не называли модным словом. Говорили «устал», «замотался», «измучился». Но суть была та же — внутреннее опустошение, потеря смысла, ощущение бессмысленности происходящего.
Система требовала от человека полной отдачи, не давая взамен ни свободы выбора, ни возможности изменить свою судьбу. Работай, терпи, не высовывайся — вот негласный девиз того времени.
И всё же в памяти остаётся что-то светлое. Тот самый вкус манной каши по утрам. Запах свежескошенной травы на даче. Смех за общим столом в День Рождения. Может, человек так устроен, что даже из самых тяжёлых времён выцеживает крупицы тепла и добра.