Елисеев Мариан Николаевич относился к тем людям, которые будто родились с внутренними часами. На работу он не опаздывал никогда. Просыпался раньше всех в доме, тихо вставал, чтобы никого не разбудить, готовил завтрак, принимал душ и только потом, без суеты, садился есть.
В это время семилетний сын Никита обычно лишь выныривал из сна, сползал с кровати и сонно брёл в ванную. А отец уже сидел за кухонным столом и уверенно работал ножом, аккуратно разрезая ещё горячий омлет с помидорами. На соседних тарелках поднимался пар ещё от двух порций: глава семьи никогда не забывал, что завтракают не только он.
Наташа, жена Мариана, металась по квартире в шелковом цветастом халатике и негромко ворчала, как будто задавала темп всему утру.
— Опять не могу найти платье и колготки. Я же вечером приготовила, честное слово!
Можно было догадаться, что “приготовила” она, скорее всего, не то. Или по привычке отправила вещи в стиральную машину и уже забыла. Но Наталья не могла пройти мимо возможности выплеснуть раздражение.
Она заглянула на кухню, посмотрела на тарелку мужа и улыбнулась: в её улыбке всегда было чуть насмешки и много тепла.
— Марик, ты даже омлет режешь так, будто сдаёшь экзамен по анатомии. Хирург он и есть хирург, что с тебя взять.
Она наклонилась, чмокнула мужа в макушку и тут же унеслась к зеркалу — наводить порядок на лице и в голове, как она это называла.
Никита тем временем устроился рядом с отцом, шумно прихлёбывая чай. Он украдкой высматривал самый щедро посыпанный сахаром ломтик лимона — чтобы стащить, облизать сладкие кристаллы и потом, с видом человека, который сделал важное дело, выбросить “ненужный фрукт” в мусорное ведро.
Мариан сына не одёргивал. В отличие от Наташи он многое Никите позволял. Ему хотелось, чтобы мальчик рос не зажатым, а самостоятельным — с ясным ощущением, что в жизни важно именно ему. Когда-то родители Мариана воспитывали его примерно так же: не ломали, а направляли, разрешая ошибаться и делать выводы самому.
В семье Елисеевых медицина была не профессией — почти судьбой. Родители Мариана были врачами и вложили в сына не только знания и дисциплину, но и настоящую любовь к делу.
Даже имя у него было не самым обычным. Болгарские корни напоминали о себе через деда по отцовской линии: того звали Марианн. В загсе мальчика записали почти так же — Мариан, будто заменив одну букву, чтобы звучало проще. Дед тогда, не раздумывая, заявил, словно вынес приговор будущему:
— Имя редкое. Куда ни пойдёт — его везде запомнят. Специалистом станет сильным, и имя будет на слуху.
Пожилой человек будто заранее знал, как сложится жизнь.
Мариан окончил школу с золотой медалью. В городе о нём говорили как о гордости: он брал призовые места на олимпиадах по химии и биологии, учился легко, но без ленивой самоуверенности. После школы поступил в медицинский университет и уже на старших курсах окончательно понял, что его стихия — хирургия.
Интернатуру Елисеев проходил и в городской клинической больнице, и параллельно в частной клинике. Получив диплом, он выбрал частную структуру: там было больше возможностей, перспектив и условий для роста.
Будущую жену Наталью он встретил там же, в клинике. Она пришла к хирургу на приём — а ушла с его личным номером телефона. Сначала всё выглядело вполне по-деловому: консультации, наблюдение, уточнения. А спустя несколько визитов Наташа внезапно призналась, не краснея и не играя в загадочность:
— Знаете… Мне уже не нужна врачебная помощь. Я записывалась, потому что хотела вас видеть.
Мариан не стал тянуть и изображать непонимание.
— Тогда давайте без белых халатов. Приглашаю вас на свидание.
На третьей встрече он сделал ей предложение и предложил съехаться. К свадьбе Наталья уже ждала ребёнка, и оба были счастливы: им казалось, будто жизнь просто решила не тормозить и дала всё сразу. Их любви недавно исполнилось семь лет. Никита пошёл в школу, а родители всё ещё ловили себя на мысли, что не успели заметить, когда из малыша вырос настоящий мальчишка.
Мариан часто брал сына к себе на работу. Никите нравилось сидеть на кушетке и наблюдать за тем, как работает отец. Он мог долго рассматривать инструменты, заглядывать на столы, чинно перебирать пробирки на подоконнике и с серьёзным видом ставить штампы на бумажках. Коллеги шутили, что талант видно издалека, и многие уже заранее “записывали” Никиту в будущие студенты медвуза.
Но вместе с уважением в клинике росла и зависть. У Елисеева было достаточно недоброжелателей, а иногда даже его ребёнок становился темой кривых разговоров. Шептались, что главврач Комиссаров вот-вот уйдёт на пенсию и подумывает передать пост Мариану. Те, кто хотел эту должность себе, точили зубы заранее.
Особенно скрипел от злости хирург Иван Терещенко. Когда-то они учились вместе и вместе проходили интернатуру. Только вот разница между ними была заметна всем, даже тем, кто пытался не замечать: Мариан будто родился с хирургической точностью в руках, а Иван старательно изображал умение.
Родители Терещенко были обеспеченными людьми — бизнесменами, которые обожали престиж. Им казалось, что сын-хирург — вершина статуса. Ивана на многих курсах буквально тянули преподаватели: звонки родителей, подарки, деньги после пар делали чудеса. Диплом ему, по сути, купили. Да, кое-что он всё же знал — столько лет рядом с медициной не проходят бесследно. Но сложные операции были ему не по плечу. В таких случаях Терещенко чаще ассистировал или стоял у стены, стараясь не попадаться на глаза.
В клинике его считали крепким середняком, который держится на месте исключительно благодаря влиянию семьи. А ещё Иван любил выпить. Часто гулял по ресторанам, приставал к молоденьким медсёстрам. Некоторые сами липли к нему из-за денег и громкой фамилии, поэтому служебных романов у Терещенко было столько, что никто уже не пытался вести счёт.
Комиссаров знал обо всём. Но молчал: родители Ивана регулярно делали щедрые благотворительные взносы клинике, а главврач не хотел терять спонсоров. Это была его клиника, его детище, и он изо всех сил удерживал её на плаву.
Однажды Иван дежурил ночью. Ночь была из тех, когда воздух в коридорах будто сгущается от усталости и ожидания. И как назло — в приёмное отделение привезли пожилого мужчину. Подозревали аппендицит или прободную язву: симптомы были тревожные, времени на раздумья почти не оставалось.
Терещенко заметно занервничал. Полчаса назад он успел прилично выпить. Под столом в кабинете ещё лежала пустая бутылка из-под элитного коньяка. Медсестра Татьяна рядом сияла — в памяти всё ещё горел недавний горячий поцелуй Ивана.
Тане не стоило бы соглашаться на ночные “эмоции” на рабочем месте, но что сделано — то сделано. Иван же похолодел от другого: он чувствовал, что ещё под шафе.
Нужно было честно признаться, что он не в состоянии оперировать. Позвать другого врача. Но гордость и страх выглядеть слабым оказались сильнее здравого смысла. Терещенко решил сыграть героя.
Он поставил неверный диагноз и с командным тоном распорядился готовить операционную.
Во время вмешательства стало ясно: что-то идёт не так. Уже после первых разрезов Иван увидел признаки, которые не укладывались в его версию. Он понял, что ошибся, но так и не смог быстро сориентироваться — слишком много сомнений, слишком мало трезвой головы.
Пока он метался внутри себя, пациент резко ухудшился. Счёт пошёл на минуты. Терещенко схватился за голову: ещё немного — и человек умрёт прямо на столе.
Переступив через самоуверенность, Иван позвонил Мариану среди ночи.
— Марик… срочно приезжай. Тут… плохо. Я один не справляюсь.
Мариан сорвался с постели. Сон как рукой сняло. Он почти бегом выскочил к машине, на ходу натягивая брюки и рубашку, толком не успев даже привести себя в порядок. До клиники долетел так, будто за ним гнался пожар.
Влетев в операционную и взглянув на показатели, Елисеев сразу понял: Терещенко тянул до последнего. Мариан вцепился в работу, действовал быстро, точно, будто пытался повернуть время вспять. Он делал всё возможное и даже больше. Но поздно.
Пожилой мужчина умер, так и не придя в сознание.
Мариан стоял со скальпелем в окровавленных руках, а по щекам текли слёзы. Он не мог остановиться: это был первый летальный исход в его практике. Самое тяжёлое было не в крови и не в смерти — а в осознании, что вызови его раньше, шанс ещё оставался бы.
И всё же Мариан, пожалев Терещенко, взял ответственность на себя. Формально он ни в чём не был виноват, но Ивану Комиссаров подобного бы не простил: тот и так висел на волоске. Мариану же, с его репутацией, скорее всего ничего бы не сделали. Поэтому он прикрыл негодяя, хотя внутри кипела злость.
Как можно было перепутать язву с перитонитом? Как вообще можно было оперировать в таком состоянии?
Когда история со смертью пациента выплыла наружу, клиника зашумела. Люди перешёптывались по углам, строили версии. Однажды Мариан шёл по коридору и услышал, как интерны горячо спорят, будто обсуждают сериал:
— Да это же, говорят, отец криминального авторитета…
— Нет, сам был вором в законе, просто старый уже…
Мариан только покачал головой. Ему не хотелось подливать масла в сплетни, не хотелось превращать чужую смерть в тему для пересудов. Но дома, уже в тишине, его всё-таки зацепило: он начал искать информацию о погибшем — и неожиданно выяснил, что слухи не с потолка.
Пожилой пациент действительно оказался отцом одного из самых влиятельных авторитетов города — Саньки Кривошеенко. На тот момент авторитет сидел в тюрьме, но из камеры продолжал управлять делами, пользуясь поблажками, которые часто получают те, кто по понятиям считается в законе.
Санёк узнал о смерти отца почти сразу. Горевал недолго. В голове крутилась одна мысль — найти виновного и наказать.
Ему доложили, что оперировал отца хирург с “необычным” именем и звучной фамилией: Мариан Елисеев. Тогда Санёк приказал подручным сделать так, чтобы “виновного” подставили и посадили. А дальше он хотел разобраться сам. Ему нужно было увидеть глаза того, кого он считал убийцей, прежде чем расправиться.
Организовать театральную подставу оказалось проще, чем многие думают. Двое крепких мужчин в чёрных костюмах пришли в клинику к медсестре Ксении под невинным предлогом — измерить давление. А вышли оттуда полностью довольные.
Ксения согласилась быстро. В сумку хирургу Елисееву она должна была подбросить несколько пакетиков с запрещёнными препаратами. Взамен ей пообещали, что люди с пистолетами больше никогда не появятся у её порога. За молчание дали пятьдесят тысяч рублей.
Ксения сидела в шоке, хлопала кукольными ресницами и пыталась убедить себя, что это “не по-настоящему”. Через месяц она собиралась в Турцию, а цены там были такие, что деньги казались спасением. О том, какую гадость она делает, девушка почти не думала — или не позволяла себе думать.
Елисеева задержали на парковке, прямо возле машины. Попросили показать сумку.
Он спокойно открыл — и в ту же секунду всё оборвалось. Порошок, пакетики, чужая гадость, которая внезапно стала его “виной”. Мариана скрутили, повезли в отделение. Он был в полном оцепенении: происходящее не укладывалось в голове.
Дело раздули быстро и искусственно. Слова не давали сказать, объяснения будто не слышали. Было ощущение, что все просто ждут чьей-то команды.
Через некоторое время конвоир распорядился:
— Выходи.
Елисеева вывели из камеры и повели по коридору. По дороге они перекинулись парой фраз — странно будничных для места, где у людей ломаются жизни.
— Что это у вас живот так урчит? Обед пропустили?
Мариан даже не сразу осознал, где находится. Профессиональная привычка сработала раньше страха.
— Да я, честно говоря, нормально не питаюсь. Уже месяц урчит. А после еды так скручивает, что хоть на стену лезь.
Конвоир хмыкнул.
— И чего тянете?
— Гастроскопию надо срочно. Может быть запущенный случай. Так шутить нельзя.
Конвоир прищурился, задержал взгляд на хирурге чуть дольше, чем нужно.
— Спасибо за совет. Ну держись, доктор. В пресс-хату тебя ведут. Не завидую. Если что — зови, хотя… если тебя заказали, вряд ли помогу.
Мариан вошёл в камеру и сразу понял: здесь собрались не “случайные”. Сплошные уголовники — лица жёсткие, улыбки кривые. С порога видно было: сидят, ухмыляются, оценивают новичка. Рецидивист к рецидивисту.
Начались вопросы — один неприятнее другого. Всё делалось так, будто специально накаляли обстановку, пытаясь вывести Елисеева из себя. Руководил этим спектаклем Санёк Кривошеенко — сын умершего пациента. Он сидел на нарах и молча смотрел, думая своё.
В его голове звучало просто и страшно: недолго тебе жить осталось, мясник. Ночью тихо удавим — и никто не докажет.
Мариан подошёл к своей шконке, начал раскладывать вещи. И тут заметил на соседней койке человека, который лежал странно скрючившись. Лицо у того было зеленоватым, кожа влажная, дыхание тяжёлое, будто каждый вдох давался через усилие.
Мариан всмотрелся внимательнее. Человек уже потел так, как потеют при сильной боли.
— Мужик, что с тобой? Ты как?
Заключённый зыркнул недобро и отрезал:
— Нормально всё. Колики. Горохового супа навернул — вот и крутит.
Он отвернулся к стенке и застонал, пытаясь не показывать слабость.
Мариан не стал спорить словами. Он развернул мужчину на спину и начал аккуратно прощупывать живот. Пальцы работали осторожно, но уверенно. Лицо хирурга стало жёстким: он уже понимал.
Перитонит. И времени почти нет.
Мариан подошёл к двери и начал стучать, вызывая конвоира.
— Откройте! Тут у человека перитонит! Он может умереть в любую секунду!
Заключённые уставились на него так, будто перед ними не человек, а сумасшедший. А больной с койки начал кричать, ругаться, пытаться остановить Елисеева — то ли из страха, то ли из принципа, то ли из желания “не светиться”.
Но Мариан поднял на уши всю тюрьму. Он добился, чтобы конвоир поверил и вызвал медиков. И оказалось: хирург был прав.
Заключённого успели спасти. Фактически Елисеев вытащил его с того света — человека, который даже не просил об этом.
Санёк Кривошеенко был поражён. Он не ожидал увидеть перед собой такого специалиста. Профессионализм Елисеева делал всю историю со смертью отца слишком кривой и нелепой.
Криминальный авторитет не выдержал. Он подошёл, схватил Мариана за грудки и, сдерживая ярость, процедил:
— Тот старик… Анатолий Кривошеенко… это мой отец. Зачем ты его убил? Говори.
Мариан медленно выдохнул. Он не оправдывался истерикой и не пытался давить жалостью. Просто начал рассказывать, как всё было на самом деле — от ночного поступления пациента до звонка Терещенко и того, что он приехал слишком поздно. Рассказал и про то, почему взял вину на себя, чтобы не утопить Ивана окончательно.
В камере стояла такая тишина, что слышно было дыхание. Никто не перебивал. Даже те, кто минуту назад изображал “весёлую травлю”, теперь слушали внимательно, будто в их мире внезапно появилась правда, которая сильнее понятий.
Когда Мариан закончил, многие сидели с тяжёлыми лицами. У кого-то даже глаза блестели — не от сентиментальности, а от того, насколько несправедливо всё могло закончиться.
Выходило, что из-за пьянства и амбиций “сынка богатеньких родителей” чуть не убили хирурга, который мог спасать людей годами.
Кривошеенко долго молчал. Потом отпустил Мариана.
Он понял, что месть не вернёт отца. А Елисеев — человек, который спасает, а не разрушает. И ломать такого — грех, даже по самым тёмным правилам.
Дело замяли. Заявление отозвали. Всё прекратили так же внезапно, как и началось.
Когда Мариан вышел на свободу, он узнал, что Терещенко сам себя наказал. В тот период, когда Елисеева посадили, Иван напился в хлам, сел за руль и на скорости врезался в столб. Он выжил, но пострадал так сильно, что стал инвалидом. Оперировать больше не сможет. И, как ни жестоко это звучит, теперь от его рук действительно никто не пострадает.
После возвращения Мариану вернули доброе имя и уважение. А вскоре Комиссаров, не без влияния сложившихся событий, назначил его главврачом клиники: и за талант, и за выдержку, и за то, что он не сломался там, где многие ломаются.
Елисеевы отпраздновали это просто и по-человечески — поездкой на море. Тёплый песок, солёный ветер, Никита, который носился по берегу так, будто хотел перегнать волны, и Наташа, которая впервые за долгое время позволила себе расслабиться без вечной спешки.
А когда они вернулись из отпуска, жена огорошила Мариана новостью — спокойной, но сияющей.
— Марик… я беременна. Вторым.
Он молчал секунду, будто проверял, не сон ли это, а потом крепко обнял её так, как обнимают не просто любимую женщину, а весь дом сразу.
Имя для будущего ребёнка решили быстро. И в этом решении было и уважение, и тихая память.
Сына решили назвать Анатолием — в честь погибшего пациента, чья смерть когда-то едва не разрушила их жизнь, но в итоге стала точкой, после которой всё расставилось по местам.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии ❤️ А также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: