Всё началось с тишины. Не той, мирной, когда дочь наконец засыпает, а я могу выпить чай, глядя в окно. Нет. Это была густая, тяжёлая тишина, которая повисла после того, как за Игорем захлопнулась дверь. Он ушёл, а в квартире остался звук его последней фразы. Она звенела у меня в ушах, как набат.
Я стояла посреди гостиной, на паркете, который он с таким пиететом выбирал — «только дуб, Лида, это статусно». В руке я сжимала не карту. Её уже не было. Я сжимала свой старый, потрёпанный телефон. Тот самый, к которому была привязана наша общая, семейная почта. Игорь считал его мёртвым грузом. А он ожил. На экране горело уведомление от банка: «Вход в мобильный банк выполнен с нового устройства».
Через одиннадцать часов суд вынесет предписание о немедленном возврате мне доступа ко всем нашим общим счетам. Но тогда, в той тишине, я этого ещё не знала. Я знала только одно: он перешёл черту. Ту самую, невидимую, которую я сама годами рисовала вокруг себя, стараясь быть удобной, незаметной, правильной женой куратора Игоря Семёнова.
А он взял и растоптал её каблуком своих итальянских туфель.
Меня зовут Лидия. Мне тридцать восемь, и последние десять из них я прожила с Игорем. Мы познакомились на вернисаже, куда меня затащила подруга. Я тогда работала в детском центре — вела кружок мягкой игрушки. Игорь был душой того вечера: в идеальном пиджаке, с бокалом вина, вокруг него — кольцо внимающих людей. Он говорил о провенансе какой-то абстрактной картины, и его слова текли плавно, гипнотизирующе. Он заметил меня, стоящую в стороне, и подошёл. Спросил, что я думаю об экспозиции. Я, растерявшись, пробормотала что-то о цвете. Он улыбнулся снисходительно, как взрослый — ребёнку, и сказал: «Интересно. Наивный взгляд. В нём есть своя ценность».
Тогда это прозвучало как комплимент. Теперь я понимаю, что это был диагноз. «Наивный взгляд». На всю жизнь.
Мы поженились через год. Игорь сказал, что моя «незамутнённость» — глоток свежего воздуха в его мире, полном расчёта и притворства. Я поверила. Я так хотела верить, что кто-то наконец увидел во мне не просто Лиду, которая умеет утешить и сшить зайца, а что-то большее.
Мы переехали в эту квартиру в центре. Игорь выбирал всё: дубовый паркет, бетонную стену «под лофт», диван, на котором нельзя было сидеть, не боясь оставить складку. Квартира была его витриной. Местом, куда он приводил коллег, зарубежных галеристов, важных клиентов. Моей задачей было поддерживать в этой витрине идеальную чистоту и быть при этом почти невидимой. Готовить изысканные, но не пахнущие ужины. Улыбаться гостям, но не вступать в разговоры об искусстве. «Ты же не в теме, солнышко, не смущай людей», — говорил он, ласково похлопывая меня по руке.
Я пыталась. Боже, как я пыталась. Записалась на курсы истории искусства, начала читать сложные книги. Поделилась с Игорем впечатлениями от одной монографии. Он посмотрел на меня поверх очков для чтения, поправил воображаемую пылинку с лацкана домашнего халата — у него была такая привычка, этот вечный жест чистоты и превосходства — и сказал:
— Милая, не забивай голову. Твоя прелесть в другом.
Моя прелесть, как выяснилось, была в умении вовремя заткнуться, исчезнуть и не портить своим «наивным взглядом» тщательно выстроенную картину его жизни.
А ещё у меня была дочь, Полина, от первого брака. Игорь принял её «в комплекте», как он шутил. Шутка с годами стерлась, обнажив сухое, формальное отношение. Он оплачивал хорошую школу, дорогие кружки. Это было частью имиджа — «я обеспечиваю семью». Но я видела, как он морщится, когда Поля громко смеётся за завтраком. «Не ребячься, ты уже большая», — бросал он ей. Моя девочка научилась ходить по этой квартире на цыпочках, буквально и figuratively.
Моя внешняя роль была отточена до автоматизма: вечно немного обиженная, вечно немного растерянная, беспомощная в вопросах «большого мира». Игорь это поощрял. Это давало ему повод вздыхать: «Ну что с тобой поделать, Лид?» — и решать всё самому. Банки, налоги, договоры. Я только подписывала, где он покажет пальцем.
А внутри клокотало беспокойство. Постоянный, назойливый фон. Я беспокоилась за Полю. За свои с ней отношения, которые становились всё тише. Беспокоилась, что я исчезаю. Что от Лидии, которая когда-то заражала всех смехом в студенческом общежитии, осталась лишь бледная тень, дрожащая от громкого голоса мужа.
Но у меня было своё тайное оружие. Моё скрытое качество. Я была неформальным психологом. Для всех. Для плачущей в подъезде соседки, для мамы на детской площадке, срывающейся на ребёнка, для самой Полиной классной руководительницы, которая жаловалась на выгорание. Ко мне шли. Я умела слушать. Не перебивать. Не давать советов, а задавать такие вопросы, после которых человек сам находил ответ. Я выстраивала невидимые мосты между людьми. Через меня родительский чат Полиного класса решал проблемы быстрее, чем через официальные инстанции. Я знала, у кого муж юрист, у кого сестра работает в мэрии, у кого брат — гений в компьютерах. И все эти люди были готовы мне помочь. Просто потому, что я когда-то их выслушала. Приняла. Не осудила.
Игорь не знал об этой моей сети. Для него родительские собрания были досадной повинностью. Он ни разу не зашёл в наш общий чат. «Болтовня невротических мамаш», — ворчал он.
Мой внутренний конфликт разрывал меня на части. Беспокойная, тревожная натура требовала действия, выхода, спасения. А навык неформального психолога, наоборот, призывал к терпению, анализу, выжидательной тактике. Я успокаивала других, а сама горела изнутри.
И вот эта взрывная смесь ждала только детонатора.
Детонатором стала сестра Игоря, Алина. Она приехала с мужем, Сергеем, «просто так». Алина обожала Игоря и считала, что он сделал меня «человеком». Её визиты всегда были для меня испытанием.
Мы сидели на том самом неприкосновенном диване. Я принесла чай и то самое печенье, которое одна мама из чата пекла на заказ — невероятно вкусное. Алина взяла одно, отломила кусочек, сделала вид, что пробует, и положила обратно на блюдце.
— Ну как жизнь в золотой клетке? — игриво спросила она. Сергей фыркнул.
Игорь улыбнулся, развалившись в кресле.
— Лида у нас живёт, как птичка небесная. Не сеет, не жнёт. Я её обеспечиваю.
В горле встал ком. Нет, нельзя про комы. Найди другую метафору. В горле будто застрял острый, сухой камень. Я потянулась за своим чаем, чтобы скрыть дрожь в руках.
— Я занимаюсь домом, Полей, — тихо сказала я.
— Домом! — Алина засмеялась. — Дорогой, домом здесь занимается твоя банковская карта и клининговая компания, которую ты нанял. А Лида… Лида создаёт уют. Что, кстати, с тем фондом для поддержки молодых художников? Ты вкладывался?
Она повернулась к Игорю. У меня ёкнуло сердце. Фонд. Игорь в последние месяцы часто упоминал некий «Перспективный фонд». Говорил, что это и инвестиция, и поддержка талантов. Просил переводить туда крупные суммы с нашего общего счёта. У нас был договор: я не лезу в его профессиональные финансовые операции, если они не превышают определённую сумму. Но в последний раз сумма была значительно больше.
— Всё в порядке, — гладко ответил Игорь. — Проект многообещающий. Как раз сегодня надо сделать очередной перевод. Лид, где твоя карта? Нужна подтверждающая операция с твоего телефона.
Обычная процедура. К его карте был привязан мой номер для подтверждения крупных платежей. Я встала, чтобы пойти в спальню, где оставила сумочку.
— Да неси сюда кошелёк, — бросил Игорь. — А то опять забудешь, куда положила.
В его тоне было что-то новое. Раздражённая нетерпеливость. Я почувствовала лёгкий укол тревоги, но сделала вид, что не заметила. Принесла кошелёк. Вынула карту. Протянула ему.
Он взял её, не глядя на меня, и вставил в свой телефон. Банковское приложение попросило подтвердить перевод в триста тысяч рублей. На экране мелькнуло название: «Благотворительный фонд “Новый Взгляд”».
— Опять так много? — не удержалась я. Голос прозвучал тоньше, чем я хотела.
В комнате стало тихо. Алина перестала жевать печенье. Сергей уставился в окно.
Игорь медленно поднял на меня глаза.
— «Опять так много»? — он повторил мои слова с ледяной интонацией. — Лидия, мы с тобой договаривались. Ты не лезешь в мои профессиональные решения.
— Это наш общий счёт, Игорь, — сказала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Триста тысяч… это почти все наши свободные средства до зарплаты. А у Полины через неделю экскурсия в Петербург, нужно оплатить…
— Экскурсию оплачу я! — он отрезал, нажимая кнопку подтверждения. — Как и всё остальное. Ты вообще понимаешь, что такое инвестиции в искусство? Что такое создание имени? Этот фонд — мой вход в совет попечителей новой галереи. Это статус. Связи. А ты про какую-то экскурсию!
Жар разлился по моему лицу. Я видела взгляд Алины — смесь любопытства и торжества. Она ждала этого. Ждала, когда я «ляпну» что-то не то и покажу свою несостоятельность.
— Я просто хочу понимать, куда уходят наши деньги, — прошептала я.
— НАШИ деньги? — Игорь встал. Он был выше меня на голову, и сейчас казался гигантом. — Лидия, давай начистоту. Какие ТВОИ деньги? Ты что, принесла в этот дом миллион? Или хотя бы сто тысяч? Ты даже на еду не зарабатываешь!
Он выдохнул эти слова не криком. С холодным, отчётливым презрением. Каждое слово впивалось в кожу, как игла.
— Всё, что здесь есть — этот паркет, эта техника, эта квартира, одежда на тебе и твоей дочери — это заработал Я. Моим трудом, моими мозгами, моими связями. И я решаю, как этим распоряжаться. Понятно?
Я не могла пошевелиться. Казалось, сейчас рассыплюсь в прах.
Он подошёл ко мне вплотную. Вынул из моего кошелька вторую карту — дебетовую, на которую каждый месяц приходили деньги на бытовые расходы.
— С сегодняшнего дня ты покупаешь всё через меня. Составляешь список, я перевожу нужную сумму. На продукты, на хозяйственные мелочи. И сохраняешь все чеки. Я буду проверять. Хватит с меня финансировать твою безответственность.
Он положил мою карту в свой бумажник. Жест был окончательным, ритуальным. Публичная казнь завершилась.
Алина прокашлялась.
— Ну, Игорь, может, слишком строго… Хотя, — она посмотрела на меня, — может, это и к лучшему. Научишься ценить деньги.
Я не помню, как они ушли. Как я убрала чашки. Как сделала вид перед Полей, что всё в порядке. Я была автоматом. Но где-то в глубине, под слоем стыда и унижения, шевельнулось что-то твёрдое. Холодное. Не беспокойство. Не страх. Не желание утешить. Желание действовать.
Он перешёл черту. Но он совершил ошибку. Ту самую, «тупой поступок», вытекающий из его слабости. Его нарциссизм, его уверенность в том, что я — никчёмный, наивный придаток, заставили его забыть о мелочах. О деталях. О том, что в мире, которым он так уверенно правил, остались щели. И одна из этих щелей была у меня в руке.
Мой старый телефон. К нему была привязана наша общая семейная почта, созданная когда-то для коммуналки и справок. Игорь давно забыл о ней, перейдя на свой корпоративный ящик. Но в банке, в настройках контактов, значился именно этот старый номер. Мой номер. На него приходили уведомления о входах в онлайн-банк.
И пока я стояла, оглушённая, в гостиной, на экране этого «хлама» вспыхнуло сообщение: «Вход в мобильный банк выполнен с устройства iPhone 13 Pro».
Игорь только что подтвердил перевод. Со своего нового телефона. А уведомление пришло мне.
Первой моей мыслью было — выбросить этот телефон. Стереть всё. Сделать вид, что ничего не было. Включить свою «обиженную и беспомощную» маску на полную мощность. Так было бы безопаснее. Так меня десять лет учил жить внутренний голос, заглушенный его снисходительностью.
Но другой голос, тот, что успокаивал плачущих соседей и мам на грани срыва, спросил тихо и чётко: «Лида. Что ты на самом деле чувствуешь?»
Я чувствовала ярость. Чистую, беспримесную. Не истерическую, а холодную. Ярость человека, которого только что публично объявили иждивенцем, неспособным даже на еду заработать. Ярость матери, у которой на глазах у дочери отняли последние капли самостоятельности. Эта ярость была сильнее страха.
Я пошла не на кухню, где обычно тушила все свои эмоции чаем. Я пошла в комнату Полины. Дочь делала уроки, в наушниках. Я сели на краешек её кровати, взяла в руки её плюшевого мишку — того самого, последнего, что я сшила ей своими руками, до того, как Игорь сказал, что «таким хламом» интерьер не украсишь.
Я смотрела на мишку и думала. Не о мести. О выживании. Его поступок был не просто оскорблением. Это была финансовая изоляция. Ловушка. Без карты, без доступа к счетам, я становилась полностью зависимой. Не смогла бы даже купить Поле лекарство, если бы стало нужно ночью. Не смогла бы заплатить за срочный репетитор, если бы у неё возникли проблемы. Я была бы заложником его настроения, его милости.
Нет. Так не пойдёт.
Но одной ярости мало. Нужен план. И я не юрист, не хакер. Я — Лидия, мама Поли, которая умеет слушать и знает, к кому обратиться.
Я вспомнила родительский чат. Вспомнила Ольгу Степановну, маму одноклассницы Поли. Спокойную, всегда собранную женщину лет пятидесяти. Она редко писала в общий чат, но когда писала — её советы по поводу школьных конфликтов были безупречны и юридически выверены. Как-то за чашкой кофе после собрания она обмолвилась, что работает юрисконсультом в крупной фирме, специализирующейся на корпоративном праве, но «и с семейными делами иногда сталкиваюсь».
Я не стала писать в чат. Это было бы слишком публично. Я нашла её номер и отправила короткое СМС: «Ольга, добрый вечер. Это Лидия, мама Полины Семёновой. Очень нужен ваш совет по одному щекотливому вопросу. Можно вам позвонить завтра?»
Ответ пришёл через минуту: «Звоните в любое время после десяти утра. Всё в порядке?»
Простота и готовность помочь без лишних расспросов обожгли меня чем-то вроде благодарности. Я ответила: «Спасибо. Позвоню. Пока держимся».
Дальше я взяла старый телефон. Дрожащими пальцами открыла почтовый клиент. Логин и пароль я помнила — это была дата рождения Полины. Входящих писем не было, только спам. Но банковское уведомление было ключом. Оно означало, что мой номер всё ещё привязан к личному кабинету. И что, возможно, восстановить доступ можно через него.
Но для этого нужен был доступ к самой почте с компьютера. А пароль… пароль я могла и не помнить. Игорь когда-то настраивал это всё.
Тут я вспомнила другого человека из родительского чата. Максима. Папа двойняшек из параллельного класса. Тихий, нескладный мужчина, который как-то в чате за пять минут удалённо починил сбой в электронном дневнике, когда техподдержка молчала сутки. В его профиле стояло: «Системный администратор. IT-архитектор».
Я написала и ему. Коротко, без подробностей: «Максим, привет. Это Лидия. Возникла проблема со старым почтовым ящиком — забыла пароль, а там могут быть важные данные. Привязан старый номер телефона, он у меня на руках. Можете подсказать, как восстановить доступ легально, без взлома? Очень нужно».
Максим ответил почти мгновенно, будто ждал: «Лидия, здравствуйте. Конечно. Это стандартная процедура восстановления через номер телефона. Нужно зайти на сайт почты, нажать «Забыли пароль», выбрать восстановление по СМС. Вам на телефон придёт код. Дальше система позволит задать новый пароль. Ничего противозаконного. Вы восстанавливаете доступ к СВОЕМУ ящику, привязанному к ВАШЕМУ номеру».
Он прислал подробную, пошаговую инструкцию с картинками. Без единого вопроса «а зачем вам это?». Просто помощь. Та самая, которую я когда-то, сама того не зная, вложила в наше сообщество.
Я села за свой ноутбук. Игорь презирал эту «старую железяку», поэтому она была целиком моей. Я выполнила все шаги. Через минуту на старый телефон пришло СМС с кодом. Ещё через две минуты я была в почте. Древней, пустой, но — своей.
Следующий шаг был страшнее. Сайт банка. Кнопка «Вход». «Забыли пароль?» Восстановление… по привязанному номеру телефона. Да, это был мой старый номер. Я ввела его. Ещё одно СМС с кодом. Ещё один вдох.
И я вошла. В наш общий семейный счёт.
Экран засветился цифрами, транзакциями. Я не бухгалтер, но даже мне было видно — движение денег было странным. Зарплата Игоря приходила исправно. Но крупные суммы, от ста до пятисот тысяч, регулярно уходили на счета двух получателей: ООО «Арт-Консалтинг “Перспектива”» и НКО «Благотворительный фонд “Новый Взгляд”». За последние полгода — почти два миллиона рублей.
Я открыла историю переводов на «Новый Взгляд». И застыла. Помимо крупных сумм от Игоря, там были мелкие переводы, по пять-десять тысяч. От разных физлиц. И одно из них… было мне знакомо. Имя и фамилия. Марина Лосева. Молодая искусствовед, которая пару месяцев назад помогала Игорю с каталогом для выставки. Яркая, стремительная, смотрящая на Игоря снизу вверх с таким обожанием, что у меня тогда свело желудок.
Я нашла её в социальных сетях. Профиль был закрыт, но аватарка — её фото. А в описании, в графе «Место работы», значилось: «Благотворительный фонд “Новый Взгляд”, PR-директор».
Пазл встал на место с тихим, металлическим щелчком. Его «инвестиции в искусство». Его «статус». Его раздражение, когда я задавала вопросы. Всё это было не просто бизнес. Это была она. Он финансировал фонд, в котором работала его любовница. Возможно, даже создал его для неё. А наши общие деньги, моя «незаработанная еда», уходили на её зарплату, на её PR-акции, на её жизнь.
Рука сама потянулась к мышке. Я выделила несколько строк с переводами. Нажала «Печать». Старый принтер в кабинете Игоря (которым пользовалась только я, чтобы распечатывать рецепты и школьные задания) зашумел, выплёвывая листы с доказательствами его двуличия и финансовых злоупотреблений.
Я не испытывала триумфа. Только леденящую пустоту. Теперь у меня были улики. Но что с ними делать? Прийти к Игорю, ткнуть ему в лицо распечаткой? Он вырвет её, порвёт, назовёт меня параноидальным ишаком, выгонит из дома. У него всё схвачено. Он — куратор, он умеет говорить и убеждать. А я — «наивный взгляд».
Нет. Нужна была не сцена, не скандал. Нужен был закон. И чтобы закон встал на мою сторону, нужно было действовать по правилам. Я вспомнила про Ольгу Степановну. Завтра.
Я спрятала распечатки в самую толстую книгу на своей полке — старый том сказок Поли, который Игорь никогда не открывал. Спрятала старый телефон в коробку из-под зимних сапог. Вынула СИМ-карту и положила отдельно. Сделала глубокий вдох.
Дверь в прихожей щёлкнула. Игорь вернулся.
— Всё ещё стоишь? — произнёс он, снимая туфли. — Иди спать. Завтра с утра составь список продуктов. Я переведу деньги.
Он прошёл мимо, даже не взглянув. Запах его дорогого парфюма смешался с запахом вечернего города. Он был уверен в своей победе. Абсолютно.
— Хорошо, — тихо ответила я его спине.
Это было моё первое враньё за этот вечер. Оно далось легко. Потому что это было не враньё, а начало игры. Игры, правила которой он только что написал, но ход которой теперь был за мной.
На следующий день, отправив Полю в школу, я позвонила Ольге Степановне. Голос у неё был спокойный, ровный, как поверхность озера в безветренный день.
— Лидия, я вас слушаю.
Я начала рассказывать. Сначала сбивчиво, потом всё чётче. Про карту, про публичное унижение, про переводы, про фонд и девушку-искусствоведа. Не упомянула старый телефон и взлом почты — сказала просто, что «получила доступ к выпискам». Она слушала, не перебивая. Только иногда задавала уточняющие вопросы: «А счёт общий или его?», «Карта была оформлена на вас?», «Выплачивает ли он деньги на содержание дочери?».
Когда я закончила, на другом конце провода повисла пауза.
— Лидия, — наконец сказала Ольга. — Ситуация, к сожалению, классическая. Самоуправство с отбиранием карты — это статья 330 Уголовного кодекса, «Самоуправство». Но для возбуждения дела нужно, чтобы ваши права были существенно нарушены. Факт отбирания карты и ограничения вашего доступа к общим средствам — уже существенное нарушение.
— Что мне делать? — спросила я, чувствуя, как возвращается беспомощность.
— Всё по порядку. Вы не юрист, поэтому вам нужен алгоритм, как в кулинарном рецепте. Шаг первый: фиксация факта. Вам нужно обратиться в полицию с заявлением о самоуправстве. Не для того, чтобы его сразу посадили — этого не будет. А чтобы получить официальный документ — протокол, талон-уведомление. Это будет доказательством того, что конфликт был и ваши права нарушались. Идите в отделение по месту жительства. Сегодня же.
— Но он… он всё отрицать будет. Скажет, что я сама отдала.
— У вас есть свидетели? Сестра, её муж?
Я с горечью вспомнила торжествующий взгляд Алины.
— Они на его стороне.
— Это неважно. Для полиции факт того, что карта, оформленная на вас, теперь у него, а у вас нет к ней доступа, уже основание для проверки. Пишите заявление. Описывайте ситуацию чётко, без эмоций. Как на уроке литературы: кто, что, где, когда. Шаг второй: сбор доказательств финансовых злоупотреблений. Выписки со счёта — это хорошо. Но для суда их нужно получить официально, через адвокатский запрос или ходатайство суда. У вас есть выписки?
— Есть, — сказала я твёрдо.
— Отлично. Их нужно приложить к заявлению в полицию и потом — к исковому заявлению в суд. Шаг третий: подготовка иска. Я рекомендую подать иск о разделе совместно нажитого имущества и о взыскании средств на содержание несовершеннолетней дочери. Алименты. В рамках этого иска можно ходатайствовать о наложении обеспечительных мер на общие счета, чтобы он не мог вывести все деньги. Суд может вынести такое определение очень быстро, даже в день обращения, если убедится в необходимости.
— Как быстро? — переспросила я.
— При наличии доказательств угрозы отчуждения средств — в течение нескольких часов или дней. Это называется «обеспечение иска». Именно это предписание может обязать его вернуть вам доступ к счетам или запретить ему снимать деньги сверх определённой суммы. Но, Лидия, — голос Ольги стал ещё серьёзнее, — это война. После первого же вашего шага в полиции он поймёт, что вы не сдались. Будьте готовы к давлению, к скандалам, к манипуляциям. У вас есть куда пойти с дочерью на первое время? На случай, если атмосфера в доме станет невыносимой?
У меня был ответ. Неожиданный даже для меня самой.
— Есть. — Я вспомнила соседку снизу, тётю Галю, одинокую пенсионерку, которой я раз в неделю помогала с продуктами и которой как раз вчера вечером, после всего этого кошмара, позвонила «просто поболтать». Она сказала: «Лидусь, ты что-то не своя. Помни, моя дверь всегда для тебя открыта. И диванчик есть».
— Хорошо, — сказала Ольга. — Тогда алгоритм такой: сегодня — полиция. Завтра — поиск юриста для подачи иска. Я не могу вести ваше дело официально — конфликт интересов с моей основной работой. Но я могу порекомендовать хорошего, недорогого специалиста по семейным спорам. И я могу сопровождать вас на всех этапах как подруга. Бесплатно. Потому что то, что он делает — несправедливо. И потому что я вижу, как вы держитесь за свою дочь.
У меня навернулись слёзы. От благодарности, от того, что меня наконец-то УСЛЫШАЛИ и ПОНЯЛИ.
— Спасибо, Ольга. Я… я сделаю всё, как вы сказали.
— И ещё, Лидия. Не давайте ему ваши распечатки. Не вступайте в переговоры. Любая ваша попытка «обсудить» будет им использована против вас. Молчание и действия по закону — сейчас ваше главное оружие. Удачи.
Я положила трубку. Руки дрожали, но уже не от страха. От адреналина. У меня был план. Чёткий, как выкройка. Оставалось только следовать ему, стежок за стежком.
Я оделась. Надела самое простое, что было — джинсы и свитер. Не для витрины. Для себя. Положила в сумку паспорт, свидетельство о рождении Поли, свою вторую, заброшенную кредитку (мало ли), блокнот и ручку. И пошла.
В отделении полиции было шумно, пахло потом и дешёвым кофе. Я отстояла очередь к дежурному. Когда подошла моя очередь, молодой лейтенант с усталым лицом спросил:
— Что у вас?
— Я хочу подать заявление… о самоуправстве. Муж отобрал у меня банковскую карту, лишил доступа к нашим общим деньгам.
Лейтенант поднял на меня глаза, оживившись.
— Избивал? Угрожал?
— Нет. Но он публично унизил меня, сказал, что я не зарабатываю даже на еду, и теперь требует отчитываться за каждую копейку.
Он поморщился, разочарованно.
— Гражданский спор. Идите в суд, делите имущество.
Мое сердце упало. Но я вспомнила слова Ольги: «Факт нарушения прав». Я вынула из сумки заранее написанное заявление. Текст мне помогла составить Ольга по СМС.
— Вот заявление. Прошу вас принять его и выдать мне талон-уведомление. Статья 330 УК РФ. Он совершил самоуправные действия, грубо нарушившие мои права. У меня есть свидетельские показания (я солгала, но твёрдо), есть доказательства финансовых злоупотреблений с его стороны. Я прошу провести проверку.
Я говорила чётко, глядя ему прямо в глаза. Используя те самые термины, которым меня научили за час. Лейтенант вздохнул, взял заявление, пробежал глазами.
— Муж где сейчас?
— На работе.
— Карта оформлена на вас?
— Да.
— И он её забрал у вас насильно?
— В присутствии свидетелей. И сказал, что не вернёт.
Он что-то пробормотал себе под нос, потом взял штамп и поставил на моём экземпляре заявления оттиск с номером и датой.
— Принято. Проверку проведём, вызовем обоих для дачи объяснений. Может, помиритесь. Не тратьте нервы.
Он протянул мне корешок талона-уведомления. Кусочек бумаги с печатью. Для него — формальность. Для меня — первый трофей. Первое официальное подтверждение того, что я не сошла с ума, что мои права действительно нарушены.
— Спасибо, — сказала я и вышла на улицу.
Воздух показался мне невероятно свежим. Я сделала фото талона и отправила Ольге. Она ответила смайликом «OK» и следующим сообщением: «Отлично. Теперь ищем юриста. Есть контакты. Позвоните по этому номеру, скажите, что от меня. Договоритесь о встрече на завтра».
Я посмотрела на контакт. «Евгения Викторовна, юридическая компания “Правовой щит”». Я позвонила. Договорилась на следующее утро.
Вечером Игорь вернулся рано. Он был в хорошем настроении.
— Ну что, список продуктов составила? Давай сюда.
Я протянула ему листок. Он пробежал глазами, фыркнул.
— Опять эти дорогие сыры? И красная рыба? Лида, ты когда научишься экономить? Ладно. Переведу завтра. Чеков не забудь.
Он пошёл в кабинет, включил компьютер. Я стояла на кухне и резала овощи для ужина. Рука не дрогнула. В голове тикал отсчёт. До завтрашней встречи с юристом. До первого шага к суду.
— Кстати, — крикнул он из кабинета. — Завтра вечером ко мне заглянут партнёры по фонду. Приведи себя и квартиру в порядок. И Полину куда-нибудь устрой. К бабушке, что ли.
Моё сердце ёкнуло. Партнёры по фонду. Значит, и она будет. Марина Лосева. В моём доме. Пить моё вино, сидеть на моём диване, обсуждать, как потратить мои деньги.
— Хорошо, — откликнулась я ровным голосом. — Устрою.
Это был второй шаг в моей игре. Первый — принятие заявления в полиции. Второй — сохранение спокойствия перед лицом нового унижения. Их будет много. Но я была готова.
Я понимала теперь, почему эта история могла произойти только между нами. Игорь — куратор, человек, делающий ставку на внешний лоск, на статус, на контроль над «экспонатами» своей жизни. Его нарциссизм не выносил мысли, что я, его главный «экспонат» — тихая, беспомощная жена — могу иметь своё мнение, свои права на общие ресурсы. А я, с моим беспокойством и скрытым умением выстраивать социальные связи, нашла в его слабости — в его пренебрежении к «мелочам» вроде старых телефонов и родительских чатов — свою силу. И теперь использовала её, чтобы выстроить юридическую ловушку.
Финал виделся мне не как громкий скандал или мгновенное изгнание. Нет. Как тихая, методичная процедура. Как судебное предписание, которое обяжет его вернуть мне то, что по праву моё. И как сочувствующее понимание в глазах судьи, когда она увидит всю картину: не просто семейную ссору, а системное унижение и финансовое насилие.
Игорь был уверен, что играет в шахматы с голубем, который лишь крушит фигуры. Он не знал, что голубь уже давно научился играть по его же правилам. И сделал первый тихий ход.
Евгения Викторовна оказалась женщиной лет сорока пяти, с умными, внимательными глазами и никакой лишней эмоциональности. Её кабинет был маленьким, уютным, без намёка на пафос. После того как я, волнуясь, изложила суть дела, показала талон из полиции и распечатки выписок (она не спросила, как я их получила), она кивнула.
— Ситуация понятна. У вас хорошая доказательная база для начала. Самоуправство, систематический вывод общих средств на сомнительные цели, публичное унижение. Основания для иска о разделе имущества и взыскании алиментов на ребёнка есть. И для требования об обеспечении иска — тоже. Вы хотите, чтобы суд обязал его вернуть вам доступ к счетам?
— Да, — твёрдо сказала я. — И чтобы он не мог снимать больше определённой суммы до окончания разбирательства.
— Это возможно. Но нужно действовать быстро. Пока он не успел вывести остатки. Я сегодня же подготовлю пакет документов: исковое заявление о разделе совместно нажитого имущества, ходатайство о наложении обеспечительных мер в виде запрета распоряжаться средствами на общих счетах сверх прожиточного минимума на него и об обязании предоставить вам доступ. И заявление о выдаче судебного приказа о взыскании алиментов на дочь — это быстрее. Подадим всё разом. Судья, увидев связку — самоуправство (полиция) + вывод средств (выписки) + наличие несовершеннолетнего ребёнка — с большой вероятностью удовлетворит ходатайство об обеспечении иска в тот же день. Особенно если мы подадим с утра.
— Как быстро может быть решение по обеспечению?
— Теоретически — в течение нескольких часов после подачи. Судья рассматривает ходатайство без вызова сторон, по документам. Если усмотрит основания для беспокойства о сохранности имущества (денег) — вынесет определение. Его можно будет получить уже после обеда. И исполнительный лист по нему направят приставам и в банк немедленно.
— А что потом? Большой суд?
— Потом — предварительные слушания, назначение экспертиз для оценки имущества, попытки примирения. Процесс займёт от трёх месяцев до полугода. Но обеспечительные меры будут действовать всё это время.
Она назвала сумму за свои услуги. Она была для меня значительной, но не запредельной. Я кивнула.
— Я согласна.
— Тогда нам нужно ещё кое-что. Официальные выписки из банка. Те, что у вас, — это хорошо, но суд может запросить оригиналы, заверенные банком. Их можно получить по запросу адвоката или по решению суда. Но чтобы ускорить, можно попробовать получить их через нотариальную доверенность… которую ваш муж, ясное дело, не подпишет.
Я вспомнила про Максима, IT-шника.
— А если… если у меня есть доступ к онлайн-банку? Я могу просто зайти и распечатать официальную выписку за период, она будет с электронной подписью банка. Это подойдёт?
Евгения Викторовна смерила меня долгим взглядом.
— Вы можете это сделать? Без нарушения закона? Без взлома?
— Аккаунт зарегистрирован на общую почту, пароль восстановлен через мой номер телефона, который был привязан изначально. Это мои данные.
Она немного помолчала, затем кивнула.
— Если доступ был восстановлен законным путём через официальные процедуры восстановления — это серая зона, но в вашу пользу. Да, распечатанная из личного кабинета выписка с печатью и подписью банка в формате PDF будет полноценным доказательством. Сделайте это. За последний год. И пришлите мне файлы. Я приложу к ходатайству.
Я вышла от неё с чувством, что села в быструю, точную машину, которая теперь поедет сама. Оставалось только подбрасывать уголь в топку.
Дома, дождавшись, когда Игорь уедет на какую-то встречу, я снова села за ноутбук. Вошла в онлайн-банк через восстановленный доступ. Сгенерировала официальную выписку по всем счетам за последние двенадцать месяцев. Файл был тяжёлый, с логотипами, печатями, всеми реквизитами. Я отправила его Евгении Викторовне. Затем распечатала ещё одну копию для себя.
Работа закипела. Вечером того же дня Евгения прислала черновики документов на проверку. Исковое заявление, ходатайство об обеспечении, заявление о судебном приказе на алименты. Всё было выверено, сухо, без эмоций. Только факты: дата брака, дата рождения ребёнка, перечень общего имущества (квартира, машина, счета), ссылка на дело в полиции, приложение — выписки из банка с выделенными переводами на фонд.
Я прочитала и ахнула. Всё, что казалось мне личной, постыдной драмой, на бумаге превратилось в юридический факт. В дело. В процесс. Это было и страшно, и придавало сил.
На следующий день, рано утром, мы с Евгенией Викторовной встретились у здания районного суда. Подали пакет документов в канцелярию. Клерк приняла бумаги, зарегистрировала, выдала корешки. Всё.
— Теперь ждём, — сказала Евгения. — Обычно такие ходатайства рассматривают в течение дня. Мне позвонят, когда определение будет готово. Или отклонят.
Я вернулась домой. В квартире было пусто. Игорь, как обычно, на работе. Поля в школе. Я ходила из комнаты в комнату, не в силах усидеть на месте. Беспокойство, которое я так долго подавляла, вырвалось на волю. А вдруг откажут? А вдруг судья сочтёт это «семейной склокой»? А вдруг Игорь уже вывел все деньги?
В два часа дня зазвонил телефон. Незнакомый номер.
— Лидия Семёнова? Говорит секретарь судьи Петровой из райсуда. Определение по вашему ходатайству об обеспечении иска готово. Можете подойти получить.
Голос у меня пересох.
— И… какое решение?
— Ходатайство удовлетворено. В полном объёме.
Я не поверила. Так быстро?
— Спасибо. Я подъеду.
Я летела в суд на такси, не чувствуя ног. В канцелярии мне вручили несколько листов. Я пробежала по ним глазами.
«…Руководствуясь статьями 139, 140 Гражданского процессуального кодекса РФ, суд ОПРЕДЕЛИЛ:
- Наложить обеспечительные меры в виде запрета ответчику, Семёнову Игорю Викторовичу, осуществлять операции по банковским счетам №… и №…, открытым на имя истца, Семёновой Лидии Андреевны, и ответчика, сверх суммы в 30 000 (тридцать тысяч) рублей в месяц на личные нужды ответчика.
- Обязать ответчика, Семёнова Игоря Викторовича, в течение 24 (двадцати четырёх) часов с момента получения настоящего определения возвратить истцу, Семёновой Лидии Андреевне, все банковские карты, выпущенные на её имя, и предоставить полный, ничем не ограниченный доступ к указанным в п.1 банковским счетам…»
Ниже стояла дата, время вынесения определения — 14:17. И подпись судьи.
Я посмотрела на часы. Было 15:30. Определение вынесено всего час назад.
— Как это исполняется? — спросила я у секретаря.
— Копии определения будут направлены в службу судебных приставов и в банки, где открыты счета. Но вы можете сами предоставить копию в банк для ускорения. А что касается возврата карт — это на его совести. Если не вернёт, можете обратиться к приставам для принудительного исполнения.
Я вышла из суда, прижимая папку с документами к груди. На улице шёл мелкий, противный дождь. Но для меня он был словно освежающий ливень.
У меня в руках была бумага. Законная, судебная бумага, которая говорила, что я права. Что мои права нарушены и что это нужно немедленно прекратить.
Осталось только вручить её Игорю.
Я решила не ждать вечера. Я знала, что сегодня у него та самая встреча с «партнёрами по фонду». Она должна была начаться часов в семь. Значит, к шести он будет дома, готовиться.
Я приехала в квартиру в половине шестого. Игорь был уже там. Он стоял перед зеркалом в гостиной, завязывая галстук. Увидев меня, мокрую с дождя, он нахмурился.
— Ты где шлялась? Квартира не убрана, вино не выставлено. Я же просил!
Я не ответила. Сняла мокрое пальто, прошла в зал, положила сумку на тот самый диван. Вынула папку.
— Нам нужно поговорить, Игорь.
— Не сейчас. У меня через час люди. Готовься встречать.
— Это не займёт много времени.
В моём голосе прозвучало что-то, что заставило его обернуться. Возможно, отсутствие привычной робости. Он медленно закончил с галстуком, повернулся ко мне.
— Говори. Что ещё?
Я открыла папку, достала копию судебного определения. Протянула ему.
— Это определение суда. Вынесено сегодня в 14:17.
Он взял лист, не глядя, с тем видом, как берут рекламную листовку.
— Что это ещё за…
Он начал читать. Сначала бегло, потом медленнее. Цвет лица из здорового розового стал сначала бледным, затем землистым. На лбу выступили капельки пота. Он дочитал до конца, поднял на меня глаза. В них было непонимание, смешанное с яростью.
— Это… что это? — он прошипел. — Ты сошла с ума? Ты подала в суд? БЕЗ МЕНЯ?
— Ты сам оставил мне мало выбора, отобрав карту и поставив меня в положение иждивенца.
— Ты И ЕСТЬ иждивенец! — он крикнул, скомкав листок в кулаке. — И эти твои бумажки ничего не решат! Я их порву! Я всё опротестую! У меня лучшие юристы!
— Копии уже в суде, у приставов и в банке, — спокойно сказала я. — Ты можешь попробовать опротестовать, но пока решение в силе, ты обязан его исполнить. Пункт второй: вернуть мне мои банковские карты и доступ к счетам. В течение двадцати четырёх часов. Сейчас половина седьмого. Завтра в это время, если карты не будут у меня, я обращусь к судебным приставам.
Он смотрел на меня, как на незнакомку. Как на экспонат, который вдруг заговорил и начал диктовать свои условия.
— Ты… ты всё продумала, да? — его голос дрогнул. — Старый телефон? Почта?
— Ты сам забыл сменить контактные данные в банке, — пожала я плечами. — Мелочь. А я, как идиотка, на эти мелочи обратила внимание.
— И эти выписки… ты посмела копаться в моих финансах! Это мои профессиональные операции!
— Это наши общие деньги, Игорь. И они уходили не на инвестиции в искусство, а на содержание твоей любовницы. Марины Лосевой. PR-директора фонда «Новый Взгляд». Я всё проверила.
Его лицо исказила гримаса. Это было не просто гнев. Это был страх. Страх разоблачения. Страх того, что его тщательно выстроенный фасад даст трещину. Нарциссизм не выносил даже намёка на собственное несовершенство, а тут — грязное бельё, вынесенное на суд.
— Ты ничего не докажешь! — выкрикнул он, но в его голосе уже не было прежней уверенности.
— Выписки — в деле. Заявление в полиции о самоуправстве — принято. Показания свидетелей твоего «спектакля» с картой я тоже приложила (я блефовала, но это сработало). Судья уже всё это видела. И вынесла определение. Менее чем за одиннадцать часов после того, как ты отобрал у меня карту. Суд счёл, что это срочно.
Он замер. Цифра «одиннадцать часов» явно произвела на него впечатление. Это была скорость, с которой рухнула его уверенность в безнаказанности.
— Чего ты хочешь? — спросил он тихо, с ненавистью. — Денег? Части квартиры? Чтобы я ползал перед тобой на коленях?
— Я хочу, чтобы ты исполнил определение суда. Сейчас. Отдай мою карту. И предоставь доступ к онлайн-банку. Измени пароль на тот, который я укажу. Или добавь мой номер для подтверждения операций.
— И всё? — он скептически прищурился.
— Нет, не всё. Но это — первый и обязательный шаг. Дальше будет процесс раздела. Алименты на Полю. Оценка имущества. Но сегодня — только это.
В прихожей зазвонил домофон. Игорь вздрогнул. Его гости. Партнёры. Марина.
Он посмотрел на смятый листок в руке, на меня, на дверь. Борьба эмоций на его лице была почти физически видна. Ярость, унижение, страх перед скандалом здесь и сейчас.
— Ладно, — сквозь зубы прошипел он. — Забери свою карту. Она в моём бумажнике, в прихожей. Пароль от банка… «Polina2012». Без изменений.
Он вышвырнул эту информацию, как что-то грязное. Пароль — день рождения дочери. Ирония.
— Смени его, — настаивала я. — Сейчас. При мне. И добавь мой номер для подтверждения.
— У меня гости! — зашипел он.
— Тогда у тебя есть пять минут. Или я встречу их сама и объясню, почему встреча сорвалась.
Он побагровел, но молча развернулся, прошёл в кабинет. Я последовала за ним. Он сел за компьютер, грубо тыкая в клавиши. Вошёл в онлайн-банк. Сменил пароль на тот, что я продиктовала. Добавил мой текущий номер телефона для СМС-подтверждения. Всё заняло три минуты.
— Доволен? — бросил он.
— Карту.
Он вышел в прихожую, выхватил из своего портфеля бумажник, швырнул мне мою дебетовую карту. Она упала на пол. Я наклонилась, подняла её. Пластик был тёплым от его тела.
Домофон звонил снова, настойчивее.
— Теперь твоя очередь, — сказал Игорь, подходя ко мне вплотную. Его дыхание было учащённым. — Убирайся отсюда. Сейчас. И возьми дочь. На неделю. На месяц. Навсегда. Чтобы я вас тут не видел.
— Мы уедем, — кивнула я. — Но это уже моё решение. Не твоё приказание.
Я повернулась, пошла в свою комнату. Быстро собрала две сумки — свою и Полины. Только самое необходимое. Ноутбук, документы, одежда. Медвежонок Поли. Книгу со спрятанными распечатками.
Когда я вышла в прихожую с сумками, Игорь уже открывал дверь гостям. На пороге стояли двое мужчин в дорогих костюмах и… она. Марина. В элегантном платье, с укладкой, с лёгкой, профессиональной улыбкой.
Увидев меня с сумками, она слегка удивилась, но улыбка не сошла с её лица. Игорь загородил мне выход.
— Проходите, пожалуйста. Извините, небольшая семейная неприятность, жена уезжает к матери на пару дней.
Я посмотрела ему прямо в глаза. Потом медленно, намеренно, подняла свою банковскую карту и положила её в карман джинсов.
— Да, — сказала я гостям, кивая. — Уезжаю. По решению суда. Всего доброго.
Я прошла между ними, вышла на лестничную площадку. За спиной на секунду повисла тишина, затем дверь тихо захлопнулась, отсекая мир Игоря с его фальшивыми улыбками и «профессиональными операциями».
Я не поехала к тёте Гале. Я поехала в маленькую, но чистую гостиницу недалеко от школы Поли. Сняла номер на неделю. Позвонила классной руководительнице, объяснила, что у нас временные семейные обстоятельства. Она, к моему удивлению, отнеслась с пониманием — видимо, Ольга Степановна уже что-то сказала.
Затем я позвонила дочери.
— Полек, слушай. Папа и я решили, что нам нужно немного пожить отдельно, чтобы разобраться в некоторых вопросах. Я заберу тебя из школы, мы поселимся в гостинице. Это ненадолго. Как ты на это смотришь?
На другом конце провода было молчание. Потом тихий голос:
— Мам… это из-за вчерашнего? Из-за того, что он тебе карту забрал?
— Да, отчасти.
— Я думала, что так и будет. Я… я рада, что мы уезжаем. Мне там тяжело.
У меня сжалось сердце. Моя девочка всё понимала. Всё видела.
— Я тоже рада. Встречаю у школы через час. Собери рюкзак.
Вечером мы с Полей сидели в номере, ели пиццу, смотрели какой-то глупый сериал. Она прижалась ко мне, как в детстве.
— Мам, а мы вернёмся?
— В ту квартиру? Не знаю. Но мы обязательно будем дома. В своём. Я обещаю.
Перед сном я проверила телефон. Ни одного звонка от Игоря. Только сообщение от Ольги: «Слышала, определение вынесли. Молодец. Держись. Завтра обсудим дальнейшие шаги».
И от Евгении Викторовны: «Определение вступило в силу. Банк уведомлён. Поздравляю с первой победой. Завтра подаём заявление о выдаче судебного приказа по алиментам».
Я положила телефон. Взглянула на Полину, которая уже засыпала. На столе рядом лежала моя карта. И связка ключей. От той квартиры. Я взяла их в руку. Металл был холодным.
Эти ключи когда-то символизировали мой дом, мою безопасность. Потом они превратились в символ заточения в золотой клетке, где у меня не было даже права на свой кусок хлеба. Теперь… теперь они были просто куском металла. Свидетельством того, что я вышла из-под контроля. Что я нашла в себе силы воспользоваться тем, что он презирал — моими связями, моим вниманием к мелочам, моим материнским упорством.
Исполнение определения суда заняло ровно одиннадцать часов с момента его вынесения. С момента его позорной фразы — чуть больше суток.
Это была не громкая победа. Не публичное унижение. Это была тихая, юридически безупречная операция. Ловушка захлопнулась. И первой её жертвой стала его непоколебимая уверенность в том, что он — хозяин. Хозяин денег, хозяин положения, хозяин меня.
Теперь игра шла по новым правилам. По правилам, которые писала я. И мой следующий ход был уже подготовлен.
Прошло три месяца.
Предписание суда о возврате доступа к счетам было исполнено. Я вернула свои карты. Банк заблокировал операции сверх установленной судом суммы для Игоря. Судебный приказ о взыскании алиментов на Полину в размере четверти его официального дохода тоже вступил в силу. Деньги теперь приходили напрямую мне.
Процесс о разделе имущества шёл своим чередом. Была назначена оценка квартиры и машины. Игорь пытался оспорить всё, что мог, но факты были против него. Выписки из банка, подтверждающие вывод крупных сумм, легли тяжёлым грузом на чашу весов. Судья всё чаще смотрела на него без одобрения.
Мы с Полей так и не вернулись в ту квартиру. Снимали маленькую, но уютную двушку недалеко от её школы. На деньги от алиментов и на те средства, что я наконец-то могла контролировать. Я устроилась на работу — не в детский центр, а организатором мероприятий в одной семейной гостинице. Мой опыт выслушивания людей и налаживания контактов оказался востребованным.
Иногда я встречала Игоря в суде. Он выглядел постаревшим, осунувшимся. Его дорогие костюмы сидели на нём как-то мешковато. Он избегал моего взгляда. Его нарциссизм не вынес публичного провала, пусть и в стенах суда, а не на арт-сцене. Слух о том, что он судится с женой из-за денег и «сомнительных фондов», пополз по его кругу. От него отвернулись несколько важных партнёров. «Новый Взгляд» тихо закрылся.
В день последнего, предварительного слушания, он попытался подойти ко мне в коридоре.
— Лида. Может, хватит? Мы можем договориться. Без суда.
Я посмотрела на него. На этого человека, который десять лет считал меня фоном, декорацией.
— О чём договариваться, Игорь? О том, сколько раз в месяц я имею право снять деньги с общего счёта? Или о том, какую сумму ты сочтёшь достаточной для моей «еды»?
Он сглотнул.
— Я… я был неправ. Слишком резко. Но ты же понимаешь, давление, работа…
— Нет, — перебила я его. — Я не понимаю. Потому что давление и работа — не оправдание для унижения. И уж тем более — не оправдание для того, чтобы тратить наши общие деньги на свою любовницу. Договориться мы сможем. Через наших юристов. О деньгах, о квартире, об общении с Полей. Обо всём остальном нам уже не о чем говорить.
Я развернулась и пошла к выходу. Он не стал меня догонять.
На улице светило солнце. Я достала из сумки связку ключей. От нашей съёмной квартиры, от почтового ящика, от машины, которую я купила за скопленные с алиментов деньги — старую, но свою. И один ключ — от той, старой квартиры. Я держала его в руке, ощущая холод металла.
Он был мне больше не нужен. Скоро, после раздела, его придётся отдать. Или выбросить.
Но пока я держала его и чувствовала его вес. Вес пройденного пути. От беспомощной «птички небесной» до женщины, которая смогла за одиннадцать часов через суд вернуть себе право на свою же жизнь.
Я не испытывала триумфа. Только спокойную, сочувствующую печаль. Печаль о потраченных впустую годах. О сломанном доверии. О человеке, который так и не смог увидеть во мне равную себе.
Я опустила ключ в карман. Достала телефон. Написала Поле: «Всё скоро закончится. Купила торт. Жду дома».
И пошла. Не оглядываясь. К своему новому дому. К своей новой, трудной, но СВОЕЙ жизни. Туда, где меня ждали не как экспонат, а как человека. Как маму. Как Лидию.
ВАШ ЛАЙК И КОММЕНТАРИЙ самые лучшие подарки для меня
