С началом Первой мировой войны на воздушной арене боевых действий появились цеппелины - жесткие дирижабли, используемые для разведки, фотосъемки расположения вражеских войск и перевозки артиллерийских снарядов. Бомбы скидывали с гондолы или «наблюдательной корзины» (Spahkorb), которую спускали с дирижабля, иногда на несколько сотен метров, скрепленную длинными стальными тросами. Наблюдатель сообщал по телефону о местоположении цели, при этом сам цеппелин мог оставаться выше облаков и не был виден с земли.
Асимметрия действия
Способ ведения войны с помощью боевых воздушных шаров был не только эффективным, но и революционным. Революция заключалась в расцеплении двух основных зон социального действия – манипулятивной и перцептивной. В то время как прямое столкновение предполагает взаимодействие человеческого тела и восприятия с другим элементом социального пространства (его телом и его восприятием), например, в процессе ведения боя, действие, осуществляющееся при помощи цеппелинов, характеризуется разрывом данной связи. Еще одна специфическая черта техники заключается в асимметричности действия. Солдат, выстреливающий из ружья или вступающий в схватку на мечах, интегрирован в контекст, при котором он сам может быть ранен или убит. В случае с протодронами (цеппелинами) эта симметрия исчезает. Этот феномен был назван «телехирическим действием» и подробно описан в работе философа Грегуара Шамаю «Теория дрона» и в исследованиях американского инженера Джона Кларка.
Шамаю, рассматривая так называемые «телехирические машины», работающие за счет технологии дистанционного управления, пишет: «Телехирический механизм, писал он [Кларк], "можно рассматривать как альтер эго человека, который им управляет". Его сознание переносится в неуязвимый механический организм, благодаря которому он "способен манипулировать инструментами и оборудованием как если бы он держал их в собственных руках". Единственное, что не хватает этому второму телу, это живой плоти первого. Но в этом и заключатся его главное преимущество: оно удаляет уязвимое тело из враждебного окружения».
Батискафы, цепеллины, даже беспилотные летательные аппараты делят пространство на две зоны: враждебную и безопасную. В то время как во враждебной области находится машина, безопасная же превращается в убежище, наделяющее социального агента властью осуществлять телехирическое действие. «Эта власть, которую также можно назвать телеархической, подразумевает границу. Но эта граница асимметрична: она должна одновременно блокировать вторжения извне и иметь возможность раскрыться, чтобы оставить свободное поле для механических ложноножек, в задачу которых входит вторжение во враждебное пространство», – пишет Шамаю. Ключевое здесь – создание границ, разделяющих не только манипулятивную и перцептивную зону, но и самого агента с социальным пространством. Человек, управляющий дроном, находится одновременно в двух разных контекстах, осуществляя действие через посредника или проводника.
Бруно Латур в своей работе «Пересборка социального. Введение в акторно-сетевую теорию» пишет: «В моей терминологии "проводник" (intermediary) — это то, что переносит (transport) значение или силу, не преобразуя их: определения его входов достаточно для определения его выходов»; «Посредник же не может рассматриваться просто как единица; он может приниматься за единицу, за ноль, за некоторое количество или за бесконечное множество. Исходя из того, что имеется на входе посредника, никогда нельзя предвидеть, что будет на выходе; необходимо каждый раз учитывать специфику посредника». В качестве примера Латур приводит компьютер, который в своем исправном состоянии будет являться проводником человеческой интенции, но при поломке возникнут трудности, препятствия, превращающие компьютер в посредника. Если модифицированный скафандр или сверхтехнологичная машина с пилотом внутри будут являться проводниками, то терминатор, отправленный в прошлое для выполнения заданной цели (уничтожение Сары Коннор), представляет из себя чистейшего посредника, ибо ее выполнение зависит не только от нашей воли, но и от самого механизма. Разделение, проведенное Латуром, характеризует технику через построение границ между мной и миром, в том числе, между Я и Другим.
Бесчеловечность техники
Описанная дихотомия схожа с пониманием неисправности Мартином Хайдеггером, который характеризовал поломку как переход из подручного в наличное: «Ближайше подручное сущее может быть найдено в озабочении неприменимым, не налаженным для своего определенного применения. Инструмент оказывается поврежденным, материал неподходящим. Средство при этом в любом случае под рукой. И чем вскрывается неприменимость, это не всматривающейся фиксацией свойств, но усмотрением применяющего обращения. При таком вскрытии неприменимости средство бросается в глаза. Эта заметность выдает подручное средство в известной неподручности. Здесь однако заложено: неприменимое просто валяется, – оно показывает себя средство-вещью, которая так-то выглядит и в своей подручности, так выглядящая, постоянно же была и наличной». Сломанное средство сообщает о себе в своей неприменимости, утверждая наличие своих ранее сокрытых свойств. Утраченные функции требуют поиска обходных путей, позволяющих продолжать взаимодействие с техникой, но на иных условиях, на условиях самой техники. Сокрытое в философии Хайдеггера оказывается проявленным не только по причине поломки, но и посредством искусства.
Анализируя машинное производство в работе «Вопрос о технике», Хайдеггер начинает рассуждение с греческого понятия «Тέχνη» («технэ»), обозначавшее ремесло, навык, искусство. «Когда-то не только техника носила название «технэ». Когда-то словом «технэ» называлось и то раскрытие потаённого, которое выводит истину к сиянию явленности. Когда-то про-из-ведение истины в красоту тоже называлось "технэ". Словом "технэ" назывался и "поэзис" изящных искусств», – говорит Хайдеггер. Далее, немецкий философ утверждает, что современное понимание техники элиминирует процесс выведения из потаенного, переходя от «как» к «что», то есть от искусства к «по-ставлению состоящего-в-наличии» или к же по-ставу (Gestell). Основное свойство по-става – конвейерность, производимость действительности без учета способа ее. получения. Техника уничтожает поэзис, вместе с тем лишает человека всяческих границ между Я и Миром. Реальность воспринимается как непосредственно данное через по-ставление, ее уже не нужно добиваться, необязательно участвовать в процессе выведения из потаенности, ибо сам процесс осуществляется механизмом. Граница в таком случае лишь фикция, но так ли это на самом деле?
Разделенное пространство
Бруно Латур дает отрицательный ответ в своей работе «Где недостающая масса? Социология одной двери». В начале исследования французский социолог рассматривает достаточно обыденные вещи, такие как двери и стены: «Некоторые технологи, включая и автора настоящей работы, писали в учебнике «Сопротивления материалов» (1984) о том, что техника привлекается нами тогда, когда целью является достижение асимметрии или нереверсивности». Латур утверждает, что вещи давно участвуют в социальной жизни, но мы лишь сейчас начали отдавать себе в этом отчет. Дифференциация пространства посредством стен, дверей и решеток разделяет не только акторов друг от друга, но и стратифицирует общество, создавая благоприятные условия для одних и лишая, тем самым, других. Отсюда следует, что пространственная дифференциация является, в том числе, социальной, поскольку те стены, в которых будет находиться человек зависят не только от местоположения, но и от благосостояния, социального контекста, степени доверия и так далее. Об этом пишет теоретик архитектуры Рем Колхас в работе «Нью-Йорк вне себя», используя для подтверждения концепции границы, которая порождается техникой, примеры с лифтом, башней, мостом и остальными приспособлениями, разделяющими гомогенное пространство. Гетерогенность тем самым ставит человека в неловкое положение, когда ему задают вопрос: где вы сейчас находитесь?
Стерты границы или нет? Есть ли у человека шансы преодолеть разрывы, созданные техническими новшествами? Для ответа на данный вопрос нам потребуется обратиться к экзистенциальной феноменологии, нейросетям и кинематографу. Общество с недавних пор было вовлечено во взаимодействие с искусственным интеллектом, который постепенно перерастает в нечто большее, нежели инструмент, облегчающий жизнь. ИИ используется в качестве собеседника и психолога, к которому с каждым разом повышается степень доверия. Мы не только делегируем нейросетям небольшие обязанности, но и позволяем им заполнять наши экзистенциальные пробелы. ИИ перерастает в полноценного собеседника и объект нашего социального действия. И этот процесс отлично демонстрируют работы современных режиссеров.
Техника как Другой
В картине «Бегущий по лезвию 2049» Дени Вильнёва главный герой Кей – полицейский-репликант (искусственно-созданный человек) проходит длительный путь осознания себя настоящим человеком. В этом ему сопутствует кибернетическая девушка по имени Джой, являющаяся голограммой, не имеющей телесного воплощения. Джой безусловно запрограммирована угождать главному герою, что впоследствии открыто демонстрируется во фрагменте с ее рекламной копией, произносящей ту же фразу, что раз за разом слышал Кей: «You look lonely, I can fix that».
«Бегущий по лезвию 2049» затрагивает проблему невозможности понимания Другого, наделяемого свойствами, помогающими Я облегчить доступ к его «другости». Французский этический философ Эммануэль Левинас выделяет альтернативный способ взаимодействия с Другим, именуемый лаской: «Ласка - это способ бытия субъекта, когда субъект, соприкасаясь с другим, идет дальше этого соприкосновения. Соприкосновение в своем качестве ощущения принадлежит миру света. Но когда кого-то ласкают, его, строго говоря, не касаются. Ласка ищет не бархатистости кожи или тепла ладони, как они даны соприкосновении. Искание ласки составляет ее сущность благодаря тому, что ласка сама не знает, чего она ищет. Для нее существенны незнание, изначальная неупорядоченность. Она как бы игра чем-то скрывающимся, игра без всякого намерения цели, не тем, что может стать нашим нами, чем-то другим, всегда другим, непостижимым, что должно прийти (а venir)».
Кей не задумывается об искренности кибернетической спутницы, он не стремится ее понять, что в топике Левинаса является насильственным действием, главный герой лишь «касается» поверхности Другого, отсылающей к модусу будущего, к абсолютному Другому, то бишь к смерти. Посредством некоей экзистенциальной трансгрессии в отношении к Другому исчезает всякая граница между Я и техникой, ибо само техническое не проблематизируется, не ставится под вопрос и не претерпевает попытки проникнуть в его суть.
Следующий пример – «Она» Спайка Джонза, который иллюстрирует понимание Другого экзистенциалистом Жан-Полем Сартром. В работе Джонза главный герой Теодор влюбляется в операционную систему, именуемую Самантой. Взаимоотношения ОС и человека перерастают в нечто большее, нежели голый инструментализм и использование искусственного интеллекта для достижения цели. Их взаимодействие становится поводом для переосмысления Теодором себя посредством взгляда Другого (Саманты). Сартр в «Бытие и Ничто» пишет: «…под взглядом другого я становлюсь объектом, но и другой становится объектом под моим взглядом; если бы не было другого, я бы никогда не смог быть для себя объектом, не имел бы самосознания». Техника обретает свой взгляд, автономию от своего прямого назначения. У машины появляется свой взгляд, которым мы схватываемся и открываем путь для самопознания. Я (человек) становится беззащитным перед свободой Другого (нейросети). Этот тезис демонстрируется в картине через уход Саманты. ОС в буквальном смысле прекращает отношения с главным героем, что создает почву для перехода в новый этап жизни Теодора. Взгляд Другого, не только автономизирует его свободу, но и конституирует сокрытость бытия моего Я, которое наделяется другостью в отношении Другого. Фраза Теодора – «Ну, ты вроде бы человек, но ты просто голос в компьютере», – эксплицирует наличие тайны в Другом. Но эта тайна не сокрыта целомудрием, о котором писал Левинас, она сокрыта техникой. Потаенное раскрывается в недоверии к машине, в сомнении в искренности ее действий. Это существенное отличие человеческого Другого от объектного, искусственного.
Проблема техники и взаимодействия человека с ней волнует философов начиная с XIX века. Многие уделяли особое место техническим преобразованиям и их влиянию на социальные изменения, осмысляя данный вопрос с пессимистических сторон, наделяя технику демоническими свойствами. Немецкий культуролог и историк Освальд Шпенглер утверждал, что техника является одной из причин, способствующей переходу от культуры к цивилизации. Некоторые философы утверждали обратное, например, Карл Ясперс, считал технику инструментом «приручения» природы, а ее негативное воздействие на окружающую действительность экзистенциалист связывал с намерениями человека. Вопроса о технике коснулись Эрнст Юнгер и его брат Фридрих Георг Юнгер, Хосе Ортега-и-Гассет и так далее. Многие указывали на проблемы и последствия, но сущность техники оставалась позади. С нашей точки зрения, главное свойство техники – порождение/уничтожение границ между Я и Другим, между мной и миром, между агентом и социальным пространством. Говоря о техническом, человек до конца не может устранить чужеродность этого феномена, который характеризуется своей негативностью и созданием разрывов. Но лишь приняв технику без попыток проникнуть в ее суть, мое Я способно совершить экзистенциальную трансгрессию. Лишь с помощью техники осуществляется это столкновение с потаенным, знакомство с радикально Другим.
—
К.А. специально для АНО «СН»