Лето 1993 года выдалось странным. Я помню это точно, потому что именно тогда всё началось.
Мне было тринадцать, и я был абсолютно уверен, что наш городок Кедровск — самое скучное место на планете. Двадцать тысяч жителей, один кинотеатр, который показывал фильмы с опозданием на полгода, и бесконечные сосновые леса вокруг. Ближайший крупный город — четыре часа на автобусе. Интернета тогда не было, мобильных тоже. Развлекались как могли.
Нас было четверо. Я — Димка Савельев, главный по глупым идеям. Лёха Воронов, мой лучший друг с детского сада, который знал всё про радиотехнику, потому что его отец работал на местном радиоузле. Женька Калинина, единственная девчонка, которая не бесила, и которая лазила по деревьям лучше любого пацана. И Костя Мельников по прозвищу Профессор, потому что он носил очки и читал книжки про космос.
В тот день мы сидели в нашем штабе — заброшенной сторожке на краю промзоны. Сторожка когда-то принадлежала какому-то заводу, который закрылся ещё при Горбачёве. Теперь там были только мы, старый диван, карта города на стене и Лёхина гордость — самодельный радиоприёмник, который он собрал из запчастей с отцовской работы.
«Слушайте, — сказал Лёха, крутя ручку настройки. — Я вчера поймал что-то странное».
«Опять свои помехи», — зевнул Костя, не отрываясь от книжки про чёрные дыры.
«Нет, реально странное. На частоте 103.7. Там никто не вещает, это мёртвая зона. А я услышал голос».
Женька села ровнее. Она всегда первая реагировала на всё интересное.
«Какой голос?»
«Детский. Девочка вроде. Повторяла одно и то же: "Не ходите к вышке. Пожалуйста, не ходите к вышке"».
Костя наконец оторвался от книги и посмотрел на Лёху поверх очков.
«К какой вышке?»
«Не знаю. Просто повторяла. Раз двадцать, наверное. А потом пропала».
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Глупо, конечно. Мы же не маленькие, чтобы бояться голосов по радио. Но что-то в Лёхином лице говорило, что он не шутит. А Лёха никогда не врал, когда дело касалось техники.
«Покажи», — сказал я.
Он кивнул и начал крутить ручку. Треск, шипение, обрывки далёких станций. 101... 102... 103...
На 103.7 была тишина. Мёртвая, ватная тишина, какой не бывает в эфире. Обычно всегда есть хоть какой-то фон, статика. А тут — ничего. Будто кто-то вырезал этот кусок частоты ножницами.
«Вчера было», — растерянно сказал Лёха. — «Я не вру, пацаны».
«Мы знаем», — Женька положила ему руку на плечо. — «Может, повторится?»
Мы просидели у приёмника до темноты. Ничего. Только эта странная тишина на 103.7, которая почему-то пугала больше, чем любой шум.
Вышка
Про вышку мы вспомнили на следующий день. Точнее, вспомнил Костя.
«Есть одна, — сказал он, когда мы снова собрались в штабе. — За болотом, в старом лесничестве. Там раньше какой-то объект был, военный вроде. Отец говорил, что в семидесятых туда даже местных не пускали».
«И что там сейчас?»
«Ничего. Забросили давно. Но вышка стоит. Я её видел, когда с отцом на рыбалку ходили. Высокая такая, решётчатая. Только она не работает».
Женька подошла к карте на стене.
«Покажи где».
Костя ткнул пальцем в зелёное пятно на северо-востоке от города. Там действительно было болото, а за ним — кусок леса, который на карте никак не обозначался. Просто пустое место.
«Далеко», — сказал я. — «Часа три топать».
«Ну и что», — Женька обернулась, и в её глазах был тот самый блеск, который обычно означал приключения. — «Завтра суббота. Родители думают, что мы на речку. Успеем до вечера».
«А зачем нам туда вообще?» — спросил Лёха. — «Голос сказал НЕ ходить к вышке. Может, послушаемся?»
«Голос из ниоткуда на мёртвой частоте», — Костя снял очки и протёр их краем футболки. — «Либо это чья-то дурацкая шутка, либо... либо что-то, что стоит проверить».
Он был прав. Мы все это понимали. В тринадцать лет тебе говорят «не ходи туда» — и это единственное, чего тебе хочется. Особенно когда говорит таинственный голос по радио.
Мы договорились встретиться в шесть утра у моста через Каменку.
По дороге
Утро было туманное. Август в наших краях всегда такой: днём жара, а по ночам уже холодает, и к рассвету над землёй стелется белёсая дымка.
Женька пришла первой, что меня не удивило. За ней подтянулись Костя и Лёха. Мы проверили рюкзаки: бутерброды, вода, фонарики, Лёхин приёмник. Профессор притащил компас и тетрадку — он всегда всё записывал.
До болота шли по тропинке, которую знали наизусть. Грибники, рыбаки, такие же пацаны — все ходили этим путём. Но на краю болота тропинка заканчивалась.
«Дальше по кочкам», — сказал Костя, сверяясь с компасом. — «Строго на северо-восток».
Болото оказалось не таким страшным, как я думал. Да, местами ноги проваливались в чавкающую жижу, и один раз Лёха чуть не утопил рюкзак с приёмником. Но через час мы выбрались на твёрдую землю, и перед нами был лес.
Вот лес был странный.
Деревья здесь росли как-то неправильно. Слишком ровно, будто их сажали по линейке. Между стволами почти не было подлеска, и шагать было легко, но от этой пустоты становилось не по себе.
«Как в парке», — сказал Лёха тихо.
«Угу. Только без скамеек и бабушек с семечками».
Птиц не было слышно. Я только сейчас это заметил. С утра нас сопровождало обычное лесное многоголосье, а здесь — тишина. Та самая, как на частоте 103.7.
Мы шли молча минут двадцать. А потом Женька остановилась.
«Слышите?»
Мы замерли. Сначала ничего, только наше дыхание. А потом я услышал.
Низкий гул. Такой низкий, что скорее чувствуешь его животом, чем слышишь ушами. Он шёл откуда-то спереди, из-за деревьев.
«Вышка», — прошептал Костя. — «Она там».
Мы пошли на звук.
Объект
Вышка открылась внезапно. Лес просто закончился, и мы вышли на поляну. Большую, круглую, неестественно ровную. Трава здесь была жёлтая, будто выжженная, хотя следов огня я не заметил.
Посреди поляны стояла вышка. Высотой с девятиэтажный дом, решётчатая, ржавая. На верхушке торчали какие-то антенны и тарелки, направленные в небо. А у подножия...
«Это что, бункер?» — спросила Женька.
Бетонная коробка с тяжёлой металлической дверью. На двери — облупившаяся краска и еле различимые буквы. Костя подошёл ближе и прищурился.
«НИИ... что-то там... связи. Номер воинской части, но не разобрать».
Лёха достал приёмник и включил. Мы услышали обычный эфирный треск.
«Попробуй 103.7», — сказал я.
Он покрутил ручку.
Сначала была тишина. Та самая мёртвая тишина. А потом...
Голос. Детский, высокий, с каким-то металлическим эхом.
«Вы пришли. Зачем вы пришли? Я же просила не приходить».
Женька схватила меня за руку. Её пальцы были ледяные.
«Теперь вы тоже услышите. Все, кто приходит к вышке, начинают слышать. А потом видеть. А потом...»
Голос оборвался. Из приёмника раздался резкий свист, и Лёха выронил его на траву. Мы стояли, глядя друг на друга, не зная, что делать.
И тут Костя указал на бункер.
«Дверь», — сказал он севшим голосом. — «Она была закрыта».
Я посмотрел. Тяжёлая металлическая дверь теперь была открыта. Не распахнута, а чуть приоткрыта, ровно настолько, чтобы мог протиснуться человек.
Или ребёнок.
«Бежим», — сказала Женька.
Мы не побежали.
Я и сам не знаю почему. Ноги будто приросли к земле. А глаза не могли оторваться от тёмной щели между дверью и косяком.
Там, внутри, что-то двигалось.
Сначала я подумал, что показалось. Но нет. В темноте проёма появилось бледное пятно. Оно поднималось снизу вверх, медленно, будто кто-то всплывал из глубины.
Лицо. Детское лицо. Девочка лет десяти, с длинными тёмными волосами и огромными глазами.
Она смотрела прямо на нас.
А потом улыбнулась. И в этой улыбке было что-то такое, от чего внутри всё оборвалось.
«Теперь вы мои», — сказала она. Губы не двигались, но голос я слышал ясно. Не ушами. Прямо в голове.
Темнота.
После
Я очнулся дома, в своей кровати. За окном был вечер. Голова раскалывалась, во рту пересохло.
Мама сидела рядом.
«Слава богу», — сказала она, и я увидел, что она плакала. — «Слава богу, очнулся».
«Что... что случилось?»
«Вас нашли у моста через Каменку. Всех четверых. Без сознания. Врач сказал — тепловой удар. Вы что, весь день на солнце провели?»
Я не помнил, как мы вернулись. Последнее воспоминание — лицо в темноте. Улыбка. Голос в голове.
«Мам... какой сегодня день?»
«Суббота, Димочка. Суббота. Вы утром ушли, а к обеду вас уже несли на руках. Хорошо, грибники наткнулись».
Суббота. Мы вышли в шесть утра. К вышке добрались часам к девяти. А у моста нас нашли к обеду.
Три часа. Три часа исчезли, будто их вырезали из жизни.
Я полез под подушку, где обычно прятал фонарик. Рука наткнулась на что-то холодное.
Бумага. Сложенная вчетверо записка.
Развернул. На листке, вырванном из Костиной тетради, было написано корявым детским почерком:
«Я ждала вас очень долго. Теперь вы будете приходить ко мне каждую ночь. Во сне. А потом — не во сне. Первый — Лёша. Он лучше всех слышит».
Я выронил записку.
И в ту же секунду где-то в городе раздался крик. Далёкий, едва слышный через закрытое окно.
Кричала женщина.
Я узнал голос. Мать Лёхи.
Продолжение следует...
А как вам начало истории? Хотите узнать, что случилось с Лёхой и кто эта девочка из бункера? Пишите в комментариях свои версии. Ставьте лайк, если зацепило, и подписывайтесь, чтобы не пропустить вторую главу.
Что думаете — Лёха правда пропал или с ним случилось что-то другое?