Галя никогда не проверяла телефон мужа. Не из высоких принципов, а просто потому, что это казалось ей мелочным, унизительным даже по отношению к самой себе. «Если начнёшь рыться — уже не остановишься», — говорила она когда-то подруге Лене, а та только криво усмехалась: «Ты просто боишься найти то, что уже давно есть».
В тот вечер всё изменилось из-за одной-единственной секунды.
Саша пошёл в душ, оставив телефон на кухонном столе лицом вверх. Экран загорелся сам — пришло новое сообщение в Telegram. Галя как раз чистила яблоко для дочки, нож в правой руке, левая придерживала плод. Она мельком глянула — просто рефлекс, как на мигающий светофор.
Отправитель: «Л.»
«Сегодня в 14:40 опять вспоминала, как ты меня прижал к той двери в подсобке. До сих пор коленки дрожат, когда прохожу мимо. Напиши хоть слово, я же с ума схожу».
Галя не уронила нож. Она очень аккуратно положила его на доску лезвием вниз, как учили в детстве. Потом медленно вытерла ладони о фартук. В ванной шумела вода — Саша напевал что-то из старого «ДДТ», фальшиво, но бодро.
Она не взяла телефон в руки. Просто стояла и смотрела, как экран погас. Через семь секунд пришло ещё одно сообщение — короткое, всего три слова:
«Ты где, котик?»
Вот тогда Галя поняла, что сейчас либо закричит, либо сделает вид, что ничего не видела. Она выбрала второе. Потому что крик — это уже финал, а ей вдруг захотелось разузнать все подробнее.
Она вернулась к яблоку, разрезала его на восемь ровных долек, убрала сердцевину. Когда Саша вышел, завернувшись в серое полотенце, она уже поставила тарелку с яблоками на стол и улыбалась той самой привычной улыбкой — чуть усталой, чуть тёплой, чуть материнской.
— Что такая задумчивая? — спросил он, потирая мокрые волосы.
— Да просто… день длинный, — ответила Галя и посмотрела ему прямо в глаза.
Он не отвёл взгляд. Это было хуже всего.
Следующие двое суток прошли в странной, почти театральной тишине. Саша вёл себя ровно так же, как всегда: утром варил кофе, вечером смотрел с ней сериал, в воскресенье съездил с дочкой в «Декатлон» за новыми кроссовками. Только Галя теперь замечала мелочи, которых раньше не видела.
Как он всегда кладёт телефон экраном вниз.
Как уходит «покурить» на балкон ровно в 22:17 — время, когда дочка уже спит, а Галя обычно моет посуду.
Как иногда, когда она входит в комнату, он быстро выключает экран, но не настолько быстро, чтобы она не успела заметить голубоватый отблеск мессенджера.
Она не спрашивала. Не устраивала сцен. Она просто начала копить доказательства — тихо, методично, как коллекционер собирает монеты.
В понедельник утром, пока Саша спал, она взяла его телефон (пароль не менялся уже четыре года — день рождения дочки), открыла Telegram и пролистала чат с «Л.» до самого начала.
Первый месседж был от 7 марта 2024 года.
«Привет, это Лера из нового офиса на шестом. Ты сегодня так смотрел, что я забыла, как кофеварку включать))»
Ответ Саши пришёл через одиннадцать минут:
«Значит, мне надо почаще так смотреть :)»
Галя дочитала до середины апреля и поняла, что больше не может. Она вышла на кухню, налила себе холодной воды из-под крана и выпила залпом, стоя у раковины. Вода была хлорная, противная. Ей это даже понравилось.
Она не плакала. Слёзы вообще не шли. Вместо этого внутри поселилось какое-то холодное, металлическое чувство — будто кто-то заменил сердце на кусок алюминиевого листа.
Вечером того же дня она сделала то, о чём потом жалела больше всего.
Она написала Лере.
Саша оставил телефон дома — уехал на встречу без него, потому что забыл его в спешке. Галя открыла чат и напечатала:
«Привет. Это Галя, жена Саши. Я всё знаю. Не хочу скандалов, не хочу разводиться прямо сейчас. Хочу просто понять — это серьёзно у вас или так, для адреналина?»
Отправить не успела.
Вместо этого она удалила набранный текст, вышла в «Избранное» и нашла там скриншот, который Саша сделал два месяца назад. На нём была фотография женщины лет тридцати двух, в белой рубашке, с тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Она смеялась, чуть запрокинув голову. Подпись Саши под скрином была одна:
«Моя погибель»
Галя долго смотрела на эту женщину. Потом увеличила фото. У Леры были маленькие серьги-гвоздики в виде звёздочек. Такие же, как у Гали. Только у Гали они были серебряные, а у Леры — золотые.
Она закрыла галерею и положила телефон точно так же, как он лежал — экраном вниз.
Ночью она не спала. Лежала и слушала, как Саша дышит во сне — ровно, спокойно, как человек, у которого совесть чиста. В четыре утра она встала, пошла на кухню и написала в заметки длинное письмо, которое скорее всего никогда не отправит:
«Я не знаю, кто из нас больше виноват.
Ты — потому что изменял.
Я — потому что увидела и решила не замечать.
Теперь я не могу притворяться, что ничего не было. Но и разрушать всё тоже не могу. У нас дочка. У нас ипотека. У нас двенадцать лет за плечами.
Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня выбирать между достоинством и семьёй.
Но ещё больше я ненавижу себя за то, что до сих пор выбираю семью».
Она удалила заметку. Потом восстановила из корзины. Потом удалила снова.
На пятый день после того как прочитала сообщения она сделала то, что окончательно перевернуло её жизнь.
Она пришла на работу раньше обычного. Открыла ноутбук, зашла в корпоративный чат и нашла Леру в общем списке сотрудников. Фото совпадало — та самая женщина со звёздочками в ушах.
Галя написала ей в личку — уже со своего рабочего аккаунта.
«Лера, добрый день. Это Галина, супруга Александра из отдела логистики. Можно встретиться сегодня после работы? Не для скандала. Просто поговорить. Мне кажется, нам обеим это нужно».
Ответ пришёл через сорок минут.
«Хорошо. В 18:30 у фонтана за ТЦ "Галерея"?»
Галя ответила одним словом:
«ОК».
Весь день она работала как автомат. Подписывала накладные, отвечала на письма, улыбалась коллегам. Внутри же всё сжималось от ужаса и странного, почти болезненного любопытства. Она хотела увидеть эту женщину. Хотела посмотреть ей в глаза. Хотела понять, что же в ней такого, чего не хватило Гале.
В 18:25 она уже стояла у фонтана. Было холодно, конец января, дыхание превращалось в белый пар. Лера пришла ровно в 18:30 — в чёрном пальто, в тех самых золотых звёздочках. Выглядела она моложе, чем на фото. И усталостью в глазах.
Они поздоровались за руку. Лера не отводила взгляд.
— Я не хотела, чтобы вы узнали вот так, — сказала она тихо. — Я вообще не хотела, чтобы вы узнали.
— А как тогда? — спросила Галя. Голос у неё был ровный, почти деловой. — Чтобы я никогда не узнала?
Лера опустила голову.
— Я думала… что это закончится само. Что он просто устанет. Или я устану. Но оно не заканчивалось.
Галя молчала. Потом спросила единственное, что действительно хотела знать:
— Он говорил, что любит тебя?
Лера долго смотрела на воду в фонтане.
— Нет. Он говорил, что любит спокойствие, которое бывает только с тобой. А со мной — пожар. И что он не может без этого пожара.
Галя почувствовала, как внутри что-то окончательно сломалось. Не больно. Просто хрустнуло — как сухая ветка под ногой.
— Тогда зачем ты пишешь ему каждый день? — спросила она почти шёпотом.
Лера горько усмехнулась.
— Потому что я дура. И потому что когда он не отвечает два дня, мне кажется, что я умираю.
Они постояли молча ещё минут пять. Потом Лера сказала:
— Я уйду из компании. Через две недели перевожусь в другой филиал. В другой город. Он не знает.
Галя посмотрела на неё внимательно.
— А он просил тебя остаться?
— Да. Много раз.
Галя кивнула.
— Спасибо, что пришла.
Она развернулась и пошла к метро. Лера осталась стоять у фонтана.
Дома Саша уже готовил ужин — жарил котлеты, пахло луком и подсолнечным маслом. Дочка рисовала в комнате.
— Ты сегодня поздно, — сказал он, не оборачиваясь.
— Да, — ответила Галя. — Задержалась.
Она прошла в спальню, открыла шкаф, достала старую коробку из-под обуви, где хранила письма, которые Саша писал ей в первые годы. Посмотрела их мельком. Закрыла коробку. Поставила на самую верхнюю полку.
Потом вернулась на кухню, села за стол и сказала спокойно:
— Саша. Нам надо поговорить. Но не сегодня. И не завтра. Когда-нибудь. Когда я пойму, что именно хочу с тобой сделать.
Он замер с лопаткой в руке.
— Что случилось?
Галя посмотрела на него долго, очень долго.
— Я просто перестала притворяться, что ничего не вижу.
Она встала, подошла к дочке, поцеловала её в макушку и ушла в ванную. Закрыла дверь. Включила воду. И только тогда, под шумом струи, наконец заплакала — тихо, без всхлипов, просто текли слёзы, которые смешивались с водой.
Она жалела только об одном.
Что взяла в руки тот телефон.
Потому что пока она не знала — она могла жить в иллюзии.
А теперь ей придётся жить в правде.
И правда оказалась гораздо тяжелее, чем любой возможный скандал.