Елена Викторовна стояла перед полированным югославским сервантом и смотрела на «Симону». Столовый сервиз на двенадцать персон, перламутровый, с золотой отводкой, стоял за стеклом уже тридцать пять лет.
Он был куплен в восемьдесят девятом, по дикому блату, за две зарплаты мужа.
— Это на юбилей, — говорила Лена в тридцать лет.
— Это на свадьбу Леньке, — говорила она в сорок пять.
— Это для особого случая, — говорила она в пятьдесят пять.
Ленька женился, но сервиз не взял («Мам, ну это же совок, сейчас модно белое стекло из ИКЕИ»). Юбилеи проходили скромно, чтобы не пачкать «парадное».
Сейчас Елене Викторовне шестьдесят. Муж, Витя, умер пять лет назад, так и не поев супа из супницы с золотой каемкой. Сын в Питере, звонит раз в неделю.
Она открыла дверцу. В нос ударил запах старой полироли и пыли. Взяла чашку. Тонкая, невесомая. Покрутила в руках и поставила обратно.
— Потом, — привычно шепнула она. — На Новый год достану...
В кармане завибрировал телефон. Звонили из клиники, где она неделю назад сдавала анализы (похудела что-то резко, слабость появилась).
— Алло?
— Елена Викторовна Смирнова? — голос врача был сухим, как осенний лист. — Вам нужно подойти. Срочно. У нас плохие новости...
Она вышла из кабинета онколога через сорок минут.
В ушах стоял гул. Слова врача — «четвертая стадия», «неоперабельно», «агрессивная форма», «три-четыре месяца» — падали в сознание тяжелыми камнями, но не вызывали боли. Только удивление.
Ей шестьдесят. Она еще не жила.
Она всю жизнь готовилась жить.
Она шла домой через парк. Осень была золотая, наглая, роскошная. Люди ели мороженое, целовались на лавочках.
Елена Викторовна села на скамейку.
Три месяца.
Вся жизнь пронеслась перед глазами не как кино, а как список покупок, которые она не сделала.
Она не купила то красное платье в 95-м - «дорого, Леньке нужны ботинки».
Она не поехала в Гагры с Витей - «на даче крышу крыть надо».
Она не съела ни одного пирожного в той дорогой кондитерской - «диабет будет, да и денег жалко».
Она берегла себя, деньги, вещи. Для чего?
Чтобы лечь в гроб с идеальными анализами и нетронутым сервизом?
Внутри неё вдруг поднялась волна ярости. Горячей, злой, живой ярости...
— Да пошли вы все, — сказала она вслух. Громко.
Прохожий парень обернулся.
— Да, ты! — крикнула она ему. — И ты, осень! И ты, рак! Пошли вы все к черту!
Она встала и пошла не домой. Она пошла в банк.
Девушка-операционист смотрела на неё с опаской.
— Вы хотите снять всё? Срочный вклад? Вы потеряете проценты, Елена Викторовна. Там большая сумма.
— Снимайте, — Елена барабанила пальцами по стойке. — Всё до копейки.
— Но зачем? Мошенники звонили?
— Нет. Смерть позвонила. Снимай, милая.
Через час она вышла с тугой пачкой наличных. Четыреста тысяч рублей. Цена её похорон, поминок и скромного памятника.
Первым делом она зашла в салон красоты «Элит», мимо которого ходила десять лет, пугаясь цен.
— Стригите, — сказала она мастеру, молодому парню с татуировкой на шее.
— Как?
— Коротко. И покрасьте. В рыжий.
— В рыжий? — удивился мастер. — Вам же... ну, элегантный блонд пошел бы...
— Огненный! — рявкнула она. — Чтобы как пожар в джунглях!
Из салона вышла другая женщина. С дерзкой стрижкой, с яркими губами. Визажист была свободна и она подумала - а почему нет?
Она смотрела на себя в витрины и не узнавала. Эта рыжая бестия не могла быть Еленой Викторовной, теткой на пенсии.
Потом был магазин одежды. Она купила платье. Не практичное, «чтобы и в пир, и в мир, и не маркое». А шелковое, изумрудное, в пол. И туфли на каблуке. И белье — кружевное, дорогое, которое никто не увидит.
— Куда вы в этом пойдете? — спросила продавщица с завистью.
— Умирать, — улыбнулась Елена. — Красиво умирать.
Вечером она купила билет. Теплоход «Мстислав Ростропович». Круиз по Волге. Люкс. Отправление завтра.
Это была её мечта с детства — плыть по реке, пить шампанское на палубе и смотреть на закат. Всегда было «дорого». Всегда было «не ко времени».
Время пришло.
На теплоходе она была звездой.
Огненно-рыжая дама в изумрудном платье, которая заказывала самые дорогие коктейли в баре и смеялась громче всех.
Она не экономила. Она оставляла чаевые, от которых у официантов округлялись глаза. Она попробовала лобстера - не понравился, но галочку поставила. Она танцевала танго с капитаном.
На второй день к ней подсел мужчина. Импозантный, седой, с грустными глазами. Игорь Петрович. Бывший музыкант филармонии.
— Вы удивительная женщина, — сказал он, глядя, как она кормит чаек бутербродами с красной икрой. — Вы живете так... жадно. Будто каждый день — последний.
Елена Викторовна замерла. Потом рассмеялась.
— А вы проницательны, Игорь. Он и есть последний.
Она рассказала ему всё. Про клинику, про три месяца, про сервиз.
Он не стал её жалеть. Не стал говорить дежурные глупости «всё будет хорошо». Он просто взял её за руку.
— Тогда давайте пить это шампанское, Лена. Пока пузырьки не выдохлись.
У них случился роман. Не тот, старческий, аккуратный, с измерением давления по утрам. А курортный, сумасшедший. Они гуляли по ночной палубе, целовались как подростки, сбегали с экскурсий в местных городах, чтобы просто посидеть в кафе.
Елена забыла про боль в боку. Забыла про страх. Она дышала полной грудью, и воздух казался сладким.
Неделя пролетела как миг.
В последний вечер, когда теплоход подходил к Москве, зазвонил телефон.
Незнакомый номер.
Елена хотела сбросить — зачем портить момент? Но нажала «ответить».
— Елена Викторовна? — голос был незнакомый, взволнованный. — Это заведующий лабораторией. Мы очень извиняемся... Произошла чудовищная ошибка. Человеческий фактор. Лаборант перепутал пробирки.
Сердце Елены остановилось.
— Что?
— Ваши анализы... Они не идеальны, конечно, возраст... Гастрит есть, холестерин повышен. Но онкологии нет. Мы перепроверили трижды. Вы здоровы, Елена Викторовна. Мы готовы выплатить компенсацию за моральный ущерб...
Она опустила руку с телефоном.
Теплоход гудел, причаливая. Играла музыка «Прощание славянки». Рядом стоял Игорь, держал её за талию.
— Лена? Что случилось? Тебе плохо?
Она посмотрела на него. Посмотрела на свое изумрудное платье. Вспомнила пустой банковский счет. Четыреста тысяч. Она спустила всё. Гробовые, накопления на черный день, "подушку безопасности".
У неё не осталось ни копейки.
И ей жить.
Ей, черт возьми, придется жить дальше! Еще десять, может, двадцать лет.
— Лена? — испугался Игорь.
И тут она начала смеяться. Сначала тихо, потом громче, до икоты, до слез. Она смеялась, опираясь на перила, и чайки шарахались от этого безумного хохота.
— Игорь! — крикнула она сквозь слезы. — Я не умру! Ты представляешь, какой кошмар? Я буду жить! Я старая, бедная, рыжая д.у.р.а, и я буду жить!
Домой она вернулась на такси (на последние копейки).
Квартира встретила её тишиной и запахом пыли.
Елена Викторовна прошла в зал. Включила свет.
Она подошла к серванту. Открыла дверцу.
Достала супницу «Симону».
Потом достала тарелки. Чашки. Соусники.
Она вытащила весь сервиз на кухонный стол.
Открыла холодильник. Сварила борщ.
И налила обычный простой борщ в перламутровую, с золотой каймой, супницу.
Налила себе в тарелку.
В дверь позвонили.
Это был Ленька. Приехал, потому что мать не брала трубку неделю.
— Мам, ты дома? Я уж думал, случилось что... — он зашел на кухню и застыл.
За столом сидела незнакомая женщина. С огненно-рыжими волосами, в шелковом халате. Она ела борщ из того самого, неприкосновенного сервиза.
— Мам? — Леня вытаращил глаза. — Ты чего? Это же... на юбилей?
— Садись, сынок, — сказала Елена Викторовна, откусывая черный хлеб. — Бери тарелку.
— Какую? Эту? Разбить же можно...
— Бери. И если разобьешь — на счастье.
— Мам, ты какая-то странная. Ты пьяная? Или в лотерею выиграла?
— Выиграла, Леня. Я выиграла жизнь.
Она смотрела на сына, на солнечный луч, играющий на золотом ободке тарелки, и улыбалась.
Денег не было. Пенсия маленькая. Впереди была старость.
Но она точно знала: больше никакой отложенной жизни.
Если пить чай — то из лучшей чашки.
Если любить — то как в последний раз.
Если жить — то сейчас.
— Ешь, Ленька, — сказала она. — Остынет. А сервиз... Да черт с ним. Мы новый купим. Или не купим. Главное, что мы есть.
Она взяла телефон и набрала номер.
— Алло, Игорь? Это рыжая дура. Ты не занят вечером? Я хочу танцевать...