Представьте себе Москву в конце зимы 1968 года. Город закован в лед, температура не поднимается выше двадцати семи градусов мороза, а на Чистых прудах толпятся люди в новогодних костюмах. Это не карнавал отчаянных оптимистов — это съемочная группа фильма «Зигзаг удачи» пытается дожать материал до того, как растает снег и окончательно испарится праздничное настроение. Эльдар Рязанов нервно курит в сторонке. Он недоволен всем: стучащими зубами актерами, неумолимым временем, а больше всего — странным чувством, что все идет не так, как задумывалось. Как будто сама удача, о которой картина, отвернулась от процесса ее создания. Эту съемочную историю мало кто любит вспоминать, и сам режиссер в своих мемуарах почти обошёл её молчанием. Но именно в этом ледяном хаосе, среди отказов, ссор и импровизаций, рождалась одна из самых неоднозначных и позже — культовых — комедий советского кино.
Всё началось с успеха, который, как это часто бывает, стал ловушкой. После триумфа «Берегись автомобиля» творческий дуэт Рязанова и Брагинского был нарасхват. Им нужна была новая история, и она нашлась в анекдоте, услышанном Брагинским: о профсоюзном деятеле, копившем общие деньги и втихаря покупавшем на них лотерейные билеты. Идея показалась плодотворной — смешная и злая сатира на коллективную психологию, на вечное «все вокруг народное». Сценарий написали быстро, но здесь авторов ждал первый сюрприз советской кинематографической системы. Оказалось, что экранизировать уже опубликованное произведение гораздо проще, чем пробивать оригинальный сценарий. Пришлось идти на хитрость: сначала издать историю как повесть в журнале, а потом скромно заявить о желании её экранизировать. Ловкость рук сработала — «Мосфильм» дал добро.
Однако едва стартовали приготовления, судьба начала выписывать свой зигзаг. Фильм, задуманный вокруг конкретных актеров, начал терять их одного за другим. Роль фотографа Володи Орешникова была написана для Иннокентия Смоктуновского, но у актера обострилась тяжелая болезнь — туберкулез глаз. Рязанов метался, пробуя на место интеллигентного мечтателя признанных красавцев и харизматиков: Андрея Миронова, Александра Ширвиндта, Сергея Шакурова. Никто не подходил. И тогда, будто из-за кулис, появился он — Евгений Леонов. Невысокий, полноватый, с лицом вечного ребенка. Не герой. Но в этом и была гениальная находка. Леонов был не просто «маленьким человеком» — он был его воплощением, с его грустными глазами и тихой, но упрямой надеждой. Художественный совет пришел в ужас. Даже коллега-режиссер Леонид Гайдай критиковал этот выбор. Но Рязанов, проявив несвойственный ему упрямый перфекционизм, пошел на риск. Он сознательно затягивал процесс, понимая, что к весне его уже не заставят переснимать новогоднюю историю. Он отстоял Леонова, и время доказало его правоту.
Не менее драматично складывалась судьба женской роли. Алевтина, незамужняя, энергичная и некрасивая председатель месткома, изначально предназначалась Алисе Фрейндлих. Рязанов давно хотел с ней работать. Но и здесь жизнь внесла коррективы — актриса сообщила о беременности. В панике группа стала искать замену, и ей оказалась никому не известная выпускница ГИТИСа из Театра Моссовета — Валентина Талызина. В театре её считали «неинтересной» и «некрасивой», что для роли Алевтины было почти преимуществом. Но для молодой актрисы эта работа стала испытанием на прочность. Рязанов, и без того издерганный чередой неудач, был беспощаден. Ему казалось, что Талызина всё ещё «недостаточно уродлива» для роли. Он требовал от неё сыграть отчаяние старой девы, в то время как сама актриса была молода и счастлива в браке. Чтобы добиться нужной смущенной реакции в одной из сцен, он на съёмочной площадке громко заметил: «Ребята, а вы заметили, какая у Талызиной аппетитная попочка?». Актриса покраснела от неловкости — кадр был немедленно снят.
Холод на площадке был не только моральным. Съёмки проходили в лютые февральские морозы, актёры в легких «новогодних» костюмах проводили на улице по 12 часов. Спасались, как могли, в том числе и «лечебным» глотком чего-то согревающего. Евгений Евстигнеев, уже звезда, был всеобщим любимцем, и ему на обед иногда приносили нечто укрепляющее дух, чем он делился с коллегами. Талызина вспоминала те моменты с теплотой: «Грелись, а потом было очень хорошо — весело, тепло и симпатично». Но режиссеру такие методы не нравились. Однажды он устроил публичный разнос Талызиной, Евстигнееву и Георгию Буркову, после чего работу пришлось остановить. Напряжение висело в воздухе, смешиваясь с морозным паром.
Именно в этой ледяной и нервной атмосфере рождались те самые, позже узнаваемые и цитируемые образы. Евстигнеев, игравший грубоватого жениха-автобазовца Калачёва, стал для Талызиной опорой, помогая справиться со страхом и скованностью. А Георгий Бурков, для которого эта картина стала практически кинодебютом, был утвержден Рязановым почти моментально. Режиссер, взглянув на него, заявил: «У него идеальное лицо спившегося русского интеллигента». Эта фраза определит амплуа Буркова на долгие годы вперед. Втроем — Евстигнеев, Бурков и Талызина — они составляли на площадке островок человеческого тепла, травили анекдоты и пытались противостоять всеобщему стрессу.
Но странности преследовали фильм и после того, как была отснята последняя сцена. Рязанов, закончив монтаж, представил картину худсовету. Реакция была прохладной. Многим не нравился Леонов, непонятной казалась игра Валентины Теличкиной (Оли). Картину критиковали за излишний сатирический пафос, за «водевильность» и даже прозвали «Зигзагом неудачи». И это было второе, куда более важное препятствие, которое фильму предстояло преодолеть. Он опередил свое время. В 1968 году, на излёте хрущёвской оттепели, зритель и критика ждали от комедии, особенно новогодней, светлой и бесконфликтной истории. А Рязанов и Брагинский подали им чёрствую, как сухарь, правду. Они вывели на чистую воду не парадный, а настоящий коллектив — с его мелочностью, завистью и готовностью под благовидным предлогом «все поделить» отобрать удачу у того, кому она улыбнулась.
Володя Орешников — не герой. Его мечта микроскопична — не покорять целину и не строить коммунизм, а купить хороший фотоаппарат «Зенит-6» и стать фотохудожником. Но даже для этого у него нет денег. Его трагедия и комизм в том, что единственный способ осуществить эту мечту — украсть двадцать рублей из кассы взаимопомощи, да и то оформив это официальной распиской. Это был удивительно точный портрет творческого человека в системе, где всё общее, а личное — почти преступление. И выигрыш в 10 000 рублей не делает его счастливым — он мгновенно делает его изгоем. Коллектив, который только что радовался его удаче, мгновенно превращается в подобие средневекового суда, требуя отнять и разделить. Знаменитая фраза «Чем хуже положение, тем сплоченнее коллектив» звучала в 1968 году не как мудрость, а как страшная и неудобная ирония. Зритель увидел на экране не абстрактных персонажей, а себя, своих сослуживцев, свою жилконтору — и смутился. Это было не зеркало, в котором хотелось увидеть себя героем, а кривое зеркало, обнажающее все мелкие слабости. Поэтому фильм и приняли холодно.
Но прошло время. Острая, болезненная социальная сатира понемногу стерлась, уступив место чему-то более вечному — человеческой комедии с её вечными сюжетами о деньгах, любви, предательстве и надежде. Картину стали пересматривать. И тут открылось её второе, неожиданное качество — она оказалась бесценной капсулой времени, эталоном эстетики 1960-х. Художники-постановщики Сергей Воронков и Ипполит Новодерёжкин создали не просто фон, а идеальную среду обитания своих героев. Легкие, «тонконогие» серванты, геометрические узоры на обоях, стеллажи-перегородки, делившие пространство «хрущёвок». Ателье «Современник» с его лаконичной вывеской и стеклянными витринами. Уютное кафе с полосатыми стенами и бутылочными светильниками, где мало пили, но много говорили — типичная «досуговая площадка светлого будущего» того времени.
И костюмы, ставшие отдельным произведением искусства. Художник по костюмам Ольга Кручинина создала для Алевтины образ, который был разговором без слов. Неуклюжая, мечтающая о замужестве женщина, наконец получившая деньги, покупает себе роскошное белое пальто с меховым воротником и экстравагантную шляпку. И от этого становится не красивее, а почти гротескно нелепой. В этом был весь трагифарс её положения: деньги могут дать атрибуты счастья, но не могут даровать ни вкуса, ни любви. Этот наряд, одновременно ультрамодный и совершенно не идущий героине, стал визуальным символом всей картины — зигзага, который ведёт не туда, куда мечталось.
Судьбы актёров тоже совершили свои зигзаги. Для Валентины Талызиной роль стала и трамплином, и клеймом. Её стали узнавать на улицах, посыпались предложения. Но пророчество Рязанова, которое он высказал ей в день окончания съёмок, сбылось: «Мне грустно, потому что после этого фильма вас будут приглашать только на роли некрасивых героинь». Так во многом и случилось, хотя талант актрисы проложил себе дорогу и в других амплуа. Позже именно её голосом заговорит Надя из «Иронии судьбы», и этот голос станет родным для всей страны. А сам Рязанов, как ни странно, так и не полюбил свою картину. Он считал её одной из своих неудач, падением после взлёта «Берегись автомобиля». Ирония судьбы, впрочем, на этом не закончилась. Леонид Гайдай, первоначально критиковавший фильм, вставил в свою «Бриллиантовую руку» (вышедшую в том же 1968 году) крошечную, но красноречивую деталь — на улице, где происходит погоня, можно увидеть афишу «Зигзага удачи». Так он молчаливо извинился перед коллегой.
Так что же такое «Зигзаг удачи»? Это история, которая родилась вопреки. Вопреки морозу, отказам актеров, ссорам на площадке и холодному приёму. Это фильм, который сумел пережить своё время потому, что оказался честнее его. Он не льстил зрителю, не показывал ему светлое будущее. Он показывал его самого — немного жадного, немного трусливого, но в глубине души всё же способного на прощение и стыд. Он показал, что удача — вещь капризная и нелинейная. Она может прийти по кривой, по ломаной траектории, через обман и разочарование, чтобы в конце концов оставить героя не с фотоаппаратом мечты, а с новой облигацией и старой, упрямой надеждой. И в этом, возможно, и заключается его главная, негромкая мудрость. Настоящая удача — это не десять тысяч рублей в конверте. Это возможность, даже споткнувшись и пройдя по извилистому пути, остаться человеком. И продолжать ждать своего зигзага.