— Мне скоро семьдесят, — произнесла свекровь торжественно. — Я имею право жить, как хочу. И я хочу вашу дачу.
Наташа поперхнулась воздухом. Она готовила ужин. А тут такое.
— Какую дачу? — выдавила она, хотя прекрасно знала какую.
— Не прикидывайся. Ту, что в Сосновке. Шесть соток, дом, баня. Моему Вовке её дед завещал, значит, по сути, моя.
— Мария Ивановна, — Наташа развернулась всем корпусом, — дед завещал Вове. Вова подарил мне на десятилетие свадьбы. Документы переоформлены. Это моя дача.
— Ничего не моя! — свекровь стукнула ладонью по столу. — Я его мать! Я его родила, вырастила, выучила! А ты кто? Жена? Жён может быть много, а мать одна!
Наташа злилась. Пятнадцать лет она старалась не ссориться со взбалмошной свекровью. Пятнадцать лет слушала про то, что готовит не так, убирает не эдак, детей воспитывает неправильно. Даже когда родила двойню — девочек, а не мальчика — умудрилась услышать, что «в нашем роду такого не было, это всё твоя генетика».
— И что вы предлагаете? — спросила она опасно спокойно.
— Переоформишь на меня. Добровольно. Иначе я с Вовкой поговорю. Серьёзно поговорю. — Мария Ивановна прищурилась. — Он мальчик послушный, маму любит. Если я скажу, что ты меня обижаешь, что отказываешь мне в последней радости... Сам знаешь, он на чьей стороне встанет.
Наташа молчала. Потому что знала — встанет. Вовка был хорошим мужем, но с матерью превращался в безвольную тряпку. «Мама лучше знает», «Мама права», «Не обижай мамочку».
— Подумай до конца недели, — свекровь встала, величественно оправила юбку. — А то разведу вас. Вовка без меня и шага не ступит.
Когда за свекровью закрылась дверь, Наташа села на табуретку и минут пять просто смотрела в одну точку. Потом достала телефон, набрала подругу Ленку.
— Лен, меня сейчас свекровь на дачу развела. В смысле, разводит. В общем, ты не поверишь...
***
Три дня Наташа думала. Взвешивала, прикидывала, считала. Дача стоила приличных денег — район хороший, дом крепкий, участок ухоженный. Она там каждое лето проводила с детьми, каждую грядку своими руками сажала. А теперь что — отдать? Просто так?
С другой стороны — развод. Дети. Раздел имущества. Вовкина мама как Троянский конь — въедет и всё разрушит.
— Знаешь что, — сказала она Вовке вечером, когда тот уткнулся в телевизор, — давай дачу твоей маме отдадим.
— А? — он даже не повернулся.
— Дачу. Маме. Отдадим.
— Зачем?
— Она попросила.
— Мама? — теперь он посмотрел. — Зачем ей дача?
— Говорит, в семьдесят лет имеет право жить как хочет.
Вовка почесал затылок. Лицо у него было такое, будто он решал квадратное уравнение в уме.
— Ну... если она просит... Может, правда хочет на природе больше времени проводить? На пенсии скучно ведь.
Наташа кивнула. Всё понятно. Ничего не изменилось.
— Хорошо. Переоформлю.
Она позвонила Марии Ивановне на следующий день.
— Я согласна. Оформим дарственную.
— Вот и умница! — в голосе свекрови прорезались медовые нотки. — Я всегда говорила, что ты девочка разумная. Приезжай через пару недель с документами, всё сделаем.
— Хорошо. Только я бы хотела попрощаться с дачей. Одна съездить, в последний раз. Можно?
— Конечно, конечно! Съезди, попрощайся.
***
В субботу Наташа приехала на дачу рано утром. Села на крыльце, смотрела на яблони, которые сама сажала. На грядки, на баню. Вспоминала, как девочки тут первые шаги делали. Как Вовка впервые шашлык жарил и сжёг половину мяса. Хорошие были времена.
Она уже собиралась уезжать, когда услышала звук машины. Странно. Кто это?
Из-за поворота вынырнула знакомая «Тойота». Наташа нырнула в дом, притаилась у окна. Любопытство — великая сила.
Свекровь выбралась из машины. Не одна. С ней был мужчина. Молодой. Очень молодой. Лет сорок максимум — высокий, стройный, в модной куртке.
«Кто это?» — Наташа достала телефон, включила запись.
— Вот, Денис, — свекровь развела руками, демонстрируя участок, — всё твоё будет!
— Марусечка, ты серьёзно? — мужчина обнял её за талию. — Это ж... это целая дача!
— А что мне, жалко что ли? — она прижалась к нему, а Наташа чуть не выронила телефон. — Ты мне молодость вернул, радость. Мы тут будем отдыхать вдвоём, без этих... — она махнула рукой, — без детей, без нытья. Красота!
— А Вова? Сын твой?
— Э-э, — Мария Ивановна отмахнулась, — Вовка — тряпка. Что я скажу, то и сделает. Главное правильно слёзу пустить. Я ему про одиночество, про старость, про последнее желание — он сразу тает.
Денис засмеялся:
— Ты мне такая нравишься! Боевая, решительная!
— В семьдесят лет, милый, либо живёшь для себя, либо доживаешь для других. Я выбрала первое. — Она повернулась к дому. — Пошли, покажу, где спальня. Диван хороший, ортопедический...
Наташа записывала, пока они не скрылись внутри. Потом тихо выскользнула через чёрный ход, добежала до калитки и пошла к остановке электрички. Руки тряслись так, что она минуты три не могла прийти в себя.
«Молодой поклонник. Дача — подарок».
Она засмеялась. Истерично, громко, до слёз. Потом посмотрела на телефон с записью и улыбнулась уже по-другому.
***
День рождения Тамары Петровны, двоюродной сестры Марии Ивановны, обещал быть тихим семейным праздником. Собралась вся родня — братья, сёстры, племянники, внуки. Мария Ивановна сидела во главе стола, царственная и довольная. Рядом примостился Вовка. Наташа устроилась скромно с краю, помогала разносить салаты.
— Наташенька так изменилась в последнее время, — заметила Тамара Петровна. — Похорошела прямо! Не находите?
— Это благодаря свекрови, — невинно ответила Наташа, разливая компот.
— Да, мы теперь дружим, — подтвердила Мария Ивановна. — Наташа мне дачу подарит. Я так мечтала о своём уголке на природе!
— Дачу? — удивилась Тамара. — Зачем тебе дача? Ты ж природу не любишь, комары тебя кусают...
— Это было раньше! — заявила свекровь. — Теперь я... переосмыслила. Хочу на старости лет душой отдохнуть.
— Душой, — повторила Наташа и достала телефон. — Знаете, Мария Ивановна, я тут вспомнила... У меня же есть аудиозапись! Хотите послушаем?
Свекровь насторожилась.
— Какая запись?
— Интересная. Я случайно на дачу заехала попрощаться. Думала, никого нет. А там... — Наташа нажала кнопку.
Из динамика полились голоса. Сначала тихо, потом громче. «Всё твоё будет, Денис!», «Марусечка, ты серьёзно?», «Вовка — тряпка...»
Всё притихли.
— Это... — Мария Ивановна заикалась. — Это монтаж!
— Мама? — Вовка был белый как стена. — Это что?
— Денис, значит, — протянула Тамара Петровна. — Маня, ты в своём уме? Тебе семьдесят! Он, судя по голосу, совсем молод!
— Я имею право! — злилась свекровь. — Мне скоро семьдесят, я могу жить как хочу!
— На даче моей жены, которую ты выманила обманом? — Вовка встал. Лицо у него было странное — будто его только что по голове доской стукнули. — Чтобы подарить любовнику?
— Не любовнику! Денис — хороший человек, он меня понимает! Не то что вы все!
— А я — тряпка, да? — голос у Вовки стал тихим. Опасно тихим. — Маменькин сынок, которым можно вертеть?
— Вовочка, я не то хотела сказать...
— Нет, мам. Ты именно то и сказала. — Он повернулся к Наташе. — Прости. Я... я не знал.
Наташа молчала. Просто смотрела, как рушится Марьиванкин мир.
— Знаешь, мама, — продолжил Вовка, — я правда был тряпкой. Ты права. Но хватит. Дачу Наташа не отдаст. А Денису привет передавай. Пусть ищет другую бабушку с недвижимостью.
— Вова!
— Всё, мам. Я сорок пять лет тебя слушал. Теперь пора и мне пожить.
Мария Ивановна вскочила, схватила сумку и выбежала из квартиры.
Тамара Петровна вздохнула:
— Ну, с днём рождения меня. Представление устроили.
— Торт будем? — робко спросил кто-то из племянников.
— Будем, — кивнула Наташа. — Праздник есть праздник.