Дом встретил её тишиной.
Лариса закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Три недели. Три недели, как мамы не стало. А она только сейчас смогла приехать – разобрать вещи, решить, что делать с домом. Костя позвонил вчера, сказал, что не вырвется из Новосибирска раньше февраля. Голос у брата был виноватый, и Лариса его понимала. Она сама была виновата куда больше.
Холодильник гудел на кухне – ровно, монотонно, будто не знал, что хозяйки больше нет. На вешалке у двери висела мамина куртка – тёмно-синяя, с потёртыми рукавами. Лариса помнила, как покупала её лет семь назад. Мама тогда отнекивалась: «Зачем мне новая, эта ещё хорошая». Но потом носила – каждую зиму.
Она прошла в комнату, включила свет. Всё как было: кружевные салфетки на телевизоре, фотографии в рамках на стене, герань на подоконнике – засохшая. Никто не поливал три недели. Лариса набрала воды в стакан, полила цветок, хотя понимала, что поздно. Но рука сама потянулась. Мама так делала – каждое утро.
На стене висели фотографии. Лариса в выпускном платье – восемьдесят девятый год, ей семнадцать. Костя в армейской форме. Папа – молодой, с усами, смеётся. Его не стало, когда ей было двадцать три. Мама тогда постарела за один год на десять лет. Но держалась. Всегда держалась.
На кухне пахло странно – пустотой. Не корицей, не печёными яблоками, как раньше. Просто пустотой. Лариса поймала себя на том, что принюхивается, ищет тот самый запах – и не находит.
Передник висел на крючке у плиты. Хлопковый, выцветший до розового, с крупными вышитыми маками. Мама носила его, даже когда не готовила. Просто надевала – и ходила по дому. «Так уютнее», – говорила она.
Лариса отвела взгляд.
***
На веранде стояли коробки. Она начала разбирать ещё утром, но быстро сдалась. Слишком много всего. Слишком много маминой жизни.
Веранда была холодной – батарея грела слабо, мама всегда жаловалась. Лариса предлагала вызвать мастера, но руки не доходили. «В следующий раз, мам». Следующий раз так и не наступил.
Она села на продавленный диван и взяла первую коробку. Фотоальбомы. Она сама в пять лет – с бантами, в белом платье. Мама молодая, красивая, смеётся. Папа ещё живой. Косте лет десять, щербатый, с мячом под мышкой.
Она листала и пыталась что-то почувствовать. Но чувств не было. Как будто смотрела чужую жизнь.
Вторая коробка – бумаги. Справки, медицинские карточки, квитанции. Мама ничего не выбрасывала. «Вдруг пригодится», – её любимая фраза.
Среди бумаг лежала пачка открыток – те, что Лариса отправляла маме. С днём рождения, с Новым годом. Мама хранила все. Даже самые старые, ещё из девяностых.
«Мамочка, поздравляю тебя! Желаю здоровья и счастья. Целую, твоя Лара».
Почерк детский, неровный. Ей тогда было лет двадцать пять.
Лариса отложила открытки. Горло сжалось, но слёз не было.
На дне коробки лежала ещё одна пачка – рецепты.
Мама всю жизнь их собирала. Вырезала из журналов, переписывала от соседок. Целая стопка карточек из плотной бумаги – жёлтых от времени, с маминым аккуратным почерком.
«Шарлотка по-деревенски». «Пирог с капустой и яйцом». «Варенье из крыжовника».
Лариса перебирала карточки одну за другой. Некоторые рецепты помнила, другие были незнакомыми.
И вдруг – карточка без названия блюда.
Только заголовок наверху:
«Рецепт счастья».
Она усмехнулась. Наверное, какая-то шутка из маминых журналов. Но почерк был маминым – те же округлые буквы, тот же наклон вправо.
Лариса начала читать.
«Рецепт счастья.
1. Звонить дочери каждый день.
2. Не ложиться спать обиженной.
3. Печь пирог по воскресеньям – даже если никто не придёт.
4. Любить – даже когда больно».
Она перечитала ещё раз. И ещё.
Это был не рецепт. Это были правила. Мамины правила.
Руки похолодели. Лариса положила карточку на колени и уставилась в стену.
Звонить дочери каждый день.
Мама звонила. Каждый божий день, в шесть вечера. «Ларочка, как дела? Что кушала? Не болеешь?»
А она?
Сколько раз видела мамин номер на экране и думала: «Потом перезвоню. Сейчас некогда». И не перезванивала. Иногда вспоминала на следующий день – и было неловко звонить с извинениями. Проще написать сообщение: «Мам, всё хорошо, занята».
Два слова. Как отчёт. Как отписка.
Пять лет назад она получила должность финансового директора. Тогда казалось – это прорыв. Наконец-то. Кабинет с видом на Москву-реку, подчинённые, уважение.
Мама радовалась, плакала в трубку: «Ларочка, я так горжусь!»
А Лариса стала звонить реже. Работа затягивала, съедала, не отпускала. Выходные превращались в отчёты. Вечера – в звонки партнёрам.
Мама всё равно звонила. Каждый день.
«Занята? Не буду мешать, доченька. Просто хотела голос услышать».
И Лариса слышала в её голосе что-то – какую-то ноту, которую не могла определить. Но не вдумывалась. Некогда было.
«Пока, мам. Созвонимся».
И клала трубку.
***
Печь пирог по воскресеньям – даже если никто не придёт.
Тамара Сергеевна рассказала ей об этом на похоронах. Соседка, которая знала маму сорок лет. Невысокая женщина с мелкими шагами и припухшими веками.
– Она каждое воскресенье пекла, – сказала Тамара тогда, промокая глаза. – Каждое. Я ей говорю: Зина, ну кому ты печёшь? А она мне: вдруг Ларочка приедет.
Лариса тогда кивала и ничего не чувствовала.
Сейчас – чувствовала.
Мама пекла пирог для неё. Каждую неделю. Пятьдесят два раза в год. Сколько лет?
А она приезжала в лучшем случае раз в год. На день рождения мамы или на майские. Ненадолго, на два дня. Привозила продукты, деньги, суетилась: «Мам, я тебе помощницу найму». Мама отнекивалась: «Не надо мне чужих. Ты лучше почаще приезжай».
Лариса обещала. И не приезжала.
Дорога до Калуги – четыре часа. Не так уж много. В воскресенье выехать с утра, к обеду быть на месте. Посидеть с мамой, поесть её пирогов. Вечером вернуться.
Но каждое воскресенье находились дела поважнее. Срочный отчёт. Встреча с партнёрами. Просто усталость.
– Она пирог сама ела, – сказала Лариса вслух. – Три дня ела один пирог.
Голос прозвучал гулко в пустом доме.
***
Звонок в дверь заставил её вздрогнуть.
На пороге стояла Тамара Сергеевна – в пуховике, с кастрюлей в руках.
– Ларочка, я борщ принесла. Ты же голодная сидишь целый день.
– Тамара Сергеевна, не надо было.
– Надо. – Соседка уже хозяйничала на кухне. – Садись. Поешь.
Лариса села. Не потому что хотела есть – просто не было сил возражать.
Тамара налила борщ, пододвинула хлеб. Сама села напротив.
– Ты приехала. Молодец.
– Поздно приехала.
– Не говори так. Мама твоя никогда на тебя не жаловалась.
Лариса подняла глаза.
– Правда?
– Правда. – Соседка вздохнула. – Я ей говорила: Зина, ну что же Лариса не едет? А она мне: у неё работа, Тома. Важная работа. Она у меня молодец, финансовый директор.
Что-то сдавило в груди.
– Она так говорила?
– Каждый раз. Гордилась тобой. Фотографию твою всем показывала – ту, где ты на конференции. Говорила: «Это моя дочь. Смотри, какая умная».
Лариса отложила ложку.
– И знаешь, что ещё? – Тамара понизила голос. – Она каждый вечер молилась за тебя. Я слышала через стенку. «Господи, благослови мою Ларочку. Она хорошая. Просто занятая».
Лариса отодвинула тарелку. Есть не могла.
– Я не перезванивала ей. Неделями.
– Знаю.
– Я сбрасывала звонки.
– Знаю.
– Она обижалась?
Тамара посмотрела на неё долго.
– Нет, Ларочка. Расстраивалась – да. Но не обижалась. Она говорила: «Дочь меня любит. Просто не умеет показать. В отца пошла».
Лариса вспомнила отца. Молчаливый, работящий. Никогда не говорил «люблю» – но чинил ей велосипед, носил на руках, когда болела. Делами – да. Словами – нет.
Она в него пошла. И мама это знала.
***
Тамара ушла ближе к девяти. Обняла на пороге, оставила кастрюлю.
Лариса вернулась к карточке.
Перечитала четыре пункта – медленно, по слогам.
Звонить. Не обижаться. Печь. Любить.
Четыре правила. Мама жила по ним. Каждый день. А я?
Не звонила. Обижалась – когда мама давала непрошеные советы. Не пекла. Любила?
Любила. Но не показывала. Не говорила. Не приезжала.
Мама умерла – а я ни разу не сказала ей «спасибо».
Лариса хотела положить карточку обратно – и вдруг заметила.
Внизу, под четвёртым пунктом, была ещё одна строчка. Карандашом. Буквы чуть другие – не такие ровные, дрожащие. Нажим слабее, линии бледнее. Написано позже.
Она поднесла карточку ближе к лампе.
«5. Если дочь не берёт трубку – не обижаться. Она занята. Она любит. Просто не умеет показать».
Лариса смотрела на эти слова и не могла дышать.
Мама знала. Всё знала – что Лариса сбрасывает, что не перезванивает, что не приезжает. Знала – и не обижалась. Сама себе написала разрешение не обижаться.
«Она занята. Она любит. Просто не умеет показать».
Это было прощение. Прощение, которое мама написала заранее – когда была ещё жива. Прощение, о котором никто не просил.
Слёзы потекли – первый раз за три недели. На похоронах она не плакала. Стояла у гроба с сухими глазами. А сейчас – не могла остановиться.
Она плакала долго, прижимая карточку к груди. Плакала о маме, о себе, о годах, которые потеряла. О звонках, которые не приняла. О воскресеньях, когда не приехала.
За окном шёл снег.
***
Утро было холодным и серым.
Лариса проснулась на диване, под маминым пледом. Карточка лежала рядом – на подушке.
Она встала, умылась. Посмотрела на себя в зеркало. Ближе к пятидесяти, плечи приподняты, будто ждёт удара. Глаза припухли от слёз.
«Ты на маму похожа», – сказала вчера Тамара.
Правда. Те же скулы. Тот же наклон головы.
На кухне она остановилась у плиты. Передник с маками всё ещё висел на крючке.
Она сняла его. Провела пальцем по вышивке. Ткань была мягкой от тысячи стирок.
Сегодня воскресенье.
Мама каждое воскресенье пекла. Даже если никто не приходил.
Лариса открыла холодильник. Яйца, молоко, кефир. Муку нашла в нижнем шкафу. Сахар в банке. В ящике у окна – корицу.
Яблок не было.
Она надела куртку и пошла в магазин. Утренний воздух резал лицо, снег хрустел под ногами. Посёлок просыпался – скрипнула калитка, залаяла собака.
В магазине её узнала продавщица.
– Ларочка? Зинина дочь? Соболезную, деточка. Хорошая была женщина. Она о тебе всё время рассказывала. Гордилась очень.
Лариса кивнула, взяла яблоки – зелёные, твёрдые, как мама любила.
***
Дома надела передник. Руки вспомнили сами – как замешивать тесто, как резать яблоки тонкими ломтиками, как посыпать корицей. Мама учила её этому, когда ей было лет двенадцать.
– Зачем мне это, мам? – ныла она тогда. – Я в магазине куплю.
Мама улыбалась и не отвечала. Просто показывала.
Сейчас Лариса понимала – это был не урок кулинарии. Это была передача. Что-то, что переходит от матери к дочери не словами.
Пирог поднимался в духовке. Запах корицы и печёных яблок заполнял кухню – тот самый, которого не хватало вчера.
Лариса сидела за столом и смотрела в окно. Снег шёл крупный, пушистый.
Звонок телефона. Костя.
– Привет. Как ты?
– Нормально. Пеку пирог.
Пауза.
– Ты? Пирог?
– Да. Мамин. С яблоками.
Костя помолчал.
– Она каждый раз оставляла мне кусок. Заворачивала в фольгу. Говорила – это твой, Костик, в дорогу.
– Знаю.
– Я по ней скучаю, Ларис.
– Я тоже. – Она помолчала. – Приезжай. Не в феврале. В следующее воскресенье.
– Раньше – это когда?
– Через неделю. Я испеку пирог.
Костя засмеялся – коротко, удивлённо.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно. – Лариса посмотрела на карточку, которая стояла на полке у окна. – У меня теперь есть рецепт.
***
Вечером, когда пирог остыл, она достала телефон.
Открыла переписку с мамой. Последнее сообщение – три с половиной недели назад. За день до того, как соседка позвонила.
«Доченька, я тебя люблю. Позвони, когда сможешь».
Она не позвонила. Увидела сообщение – и отложила. Завтра, подумала. Был четверг, на работе аврал.
Завтра не наступило.
Лариса долго смотрела на экран. Потом набрала – в пустоту, зная, что никто не прочитает.
«Мам, я пекла сегодня пирог. Твой. Получилось почти как у тебя. В следующий раз получится лучше».
Отправила. Сообщение повисло с одной галочкой.
Добавила ещё:
«Я люблю тебя, мама. Просто не умела показать. Ты была права».
На полке стояла карточка с рецептом счастья. Пять пунктов. Четыре чернилами, один – карандашом.
Лариса знала их наизусть.
Звонить. Не обижаться. Печь. Любить.
И прощать – даже когда не просят.
Она встала, подошла к окну. За стеклом темнело. Фонарь горел жёлтым, снег блестел.
Мамы больше нет. Но рецепт – остался.
И она впервые за много лет собиралась ему следовать.