Я очнулся от того, что замерзал.
Не просто зябко, а до костей. Зубы выбивали дробь, которая отдавалась в висках тупой болью.
В доме стояла тишина, плотная, как вата. Пахло прогоревшими дровами и закисшим потом.
Последнее, что я помнил — это вечер вторника. Меня тогда трясло, температура под сорок, я бредил. Потом — провал. Темнота.
Сколько я провалялся? День? Два?
Я попытался встать. Тело было чужим, деревянным. Ноги не слушались.
Кое-как, держась за стенку, я сполз с кровати. Накинул тулуп на голое тело.
В доме было градусов пять тепла, не больше. Вода в ведре у входа подернулась ледком.
«Надо растопить, — вяло подумал я. — Иначе конец».
Я поплелся к окну, выходящему на улицу, глянуть погоду.
Продышал глазок в морозном узоре на стекле.
И замер.
Сон слетел мгновенно.
Улица была белой, засыпанной снегом по колено.
Но прямо от моих ворот, по центру дороги, тянулась зеленая полоса.
Свежий еловый лапник. Густо разбросанные ветки.
В наших краях так делают только в одном случае: когда несут покойника на кладбище. Чтобы душа укололась и не нашла дорогу назад.
— Кто умер-то? — прохрипел я. Голос был как скрип старой двери.
И тут из-за поворота показалась процессия.
Вся деревня. Человек сорок.
Шли молча. Бабы в черном, мужики без шапок, несмотря на лютый мороз.
Впереди несли деревянный крест. На перекладине — табличка. Я прищурился, но букв не разобрал.
За крестом несли крышку гроба, обитую дешевым кумачом.
А следом, на широких полотенцах, четыре мужика несли сам гроб.
Они остановились прямо у моей калитки.
Гроб опустили на табуретки, которые принесла соседка.
Фельдшер, баба Тоня, вышла вперед. В руках у неё была фотография в черной рамке.
Я узнал это фото.
Это я. Снимок с водительских прав, увеличенный и распечатанный на плохой бумаге.
А на табличке креста я наконец разобрал фамилию. Мою фамилию.
Меня обдало жаром.
Я ущипнул себя за руку. Больно. Я дышу. Сердце колотится так, что ребра трещат.
Я живой.
Тогда почему они стоят там с пустым гробом и моим портретом?
Я забарабанил в окно.
— ЭЙ! — заорал я, срывая воспаленное горло. — ВЫ ЧЕГО?! Я ЖИВОЙ!
Стеклопакеты глухие, тройные (ставил осенью, готовился к зиме). Звук почти не проходил.
Но движение увидели.
Сосед, дядя Паша, поднял голову. Увидел меня в окне — бледного, всклокоченного, в тулупе на голое тело.
Я ждал, что он удивится. Обрадуется.
Но он побледнел и перекрестился.
И сказал что-то остальным.
Толпа шарахнулась назад. Бабы завыли.
Я понял.
Они не видят во мне выжившего.
Дыма из трубы не было три дня. Дом вымерз. Фельдшер наверняка заходила (дверь была не заперта), потрогала меня — я ледяной, пульс нитевидный, дыхание поверхностное. Констатировала смерть.
А то, что я сейчас стою в окне — для них это «хоспис».
По деревенским поверьям, если покойник встает до похорон — это нечистая сила крутит телом. Это упырь.
Их задача сейчас — не спасти меня.
Их задача — любой ценой запихать меня в освященный гроб и заколотить крышку, пока я не вышел из дома.
Калитка скрипнула.
Четверо мужиков — крепкие, с лопатами и веревками — двинулись к крыльцу.
Лица у них были серые от страха, но решительные. Они шли убивать то, что (по их мнению) уже мертво.
Я метнулся к двери.
Засов! Я успел задвинуть его в бреду?
Да. Железный штырь был на месте.
Дернули ручку снаружи. Сильно.
— Андрюха, не балуй, — глухо донеслось из-за двери. — Открывай. По-хорошему ложись. Земля пухом будет.
— Я ЖИВОЙ! — орал я, прижимаясь к двери плечом. — У меня пульс есть! Позовите врача!
— Был врач, — ответили сурово. — Помер ты, Андрюша. В четверг еще. Это бес тебя мучает. Открой, мы поможем.
Удар в дверь.
Дом старый. Косяки гнилые. Они вынесут дверь с трех ударов.
Я представил, что будет дальше.
Они ворвутся. Скрутят меня (я едва на ногах стою). Я буду орать, а они будут читать молитвы, чтобы заглушить «голос беса».
Положат в ящик.
Накроют крышкой.
И начнут забивать гвозди.
И я задохнусь там, в темноте, под стук молотков, понимая, что меня убили мои же друзья, желая мне добра.
Дверь хрустнула. Верхняя петля поползла.
Нужно было что-то, что разрушит их картину мира.
Слова не работают. Крик не работает.
Нужна физика. Биология.
Что отличает живого от мертвеца в мороз минус тридцать?
Я побежал на кухню. Схватил тяжелую чугунную утятницу.
Вернулся в комнату.
Подбежал к окну, перед которым стояла вся толпа.
— СМОТРИТЕ, ИДИОТЫ!
Я размахнулся и со всей силы ударил чугуном в центр окна.
БАМ!
Стеклопакет лопнул. Осколки брызнули наружу.
Ледяной воздух ворвался в комнату клубами пара.
Толпа замерла.
Я вылез на подоконник. Осколки резали босые ноги, но я не чувствовал.
Я схватил длинный, острый кусок стекла, торчащий из рамы.
Задрал рукав тулупа.
Обнажил левое предплечье.
— Мертвые не кровят! — крикнул я.
И резко, с нажимом, провел стеклом по руке.
Разрез получился глубоким.
Секунда задержки... и горячая, алая, живая кровь хлынула тугой струей.
Она капала вниз, на белый снег, на зеленые еловые лапы.
И самое главное — она парила.
От горячей крови на морозе валил густой, белый пар.
— ЖРИТЕ! — заорал я, тряся рукой, разбрызгивая красные капли на крышку пустого гроба. — ТЕПЛАЯ!
Дядя Паша, который уже выломал дверь и стоял на пороге с веревкой, замер.
Он видел пар.
Он видел, как пульсирует струя в такт сердцу.
Упыри так не могут. У мертвецов кровь — густой холодный кисель.
В тишине было слышно, как капли стучат по дереву гроба. Кап. Кап.
Баба Тоня подошла к крыльцу.
Сняла варежку. Провела пальцем по капле крови на перилах.
Обожглась.
— Горячая... — прошептала она в ужасе. — Господи... Живой.
Толпа выдохнула. Этот звук был похож на стон.
Кто-то перекрестился. Кто-то выронил лопату.
Они поняли.
Они только что чуть не закопали живого человека.
Дядя Паша в дверях опустил руки. Веревка выпала у него из пальцев.
Он смотрел на меня с дикой смесью стыда и облегчения.
— Ты это... Андрей... — просипел он. — Завяжи руку-то. Истечешь ведь.
— Пошли вон, — сказал я тихо. Силы кончились. Я сполз по стене на пол, зажимая рану. — И елки свои уберите.
Они ушли быстро.
Суетливо подхватили гроб, спрятали фотографию и почти побежали прочь со двора.
Им было страшно смотреть мне в глаза.
Руку я замотал полотенцем. Печь затопил.
К вечеру пришла баба Тоня, принесла бульон и спирт. Плакала, просила прощения. Сказала, что на меня «нашло затмение», дыхания не было слышно.
Я её простил. Деревня, что с них взять.
Но самое страшное случилось через месяц.
Когда я пошел на кладбище навестить деда.
Я прошел мимо свежего ряда могил.
И увидел яму.
Ту самую, которую копали для меня.
Они её не закопали. Земля мерзлая, лень было.
Я заглянул внутрь.
На дне ямы, на глубине двух метров, снег был проталин.
В форме человеческого тела.
Словно кто-то теплый лежал там, внизу, свернувшись калачиком, и грел землю. Ждал меня.
Я закопал эту яму сам, в тот же вечер.
Кидал землю до тех пор, пока холмик не сравнялся.
Потому что примета плохая: если могила готова, она жильца найдет.
Но я ей не дамся. Я теперь знаю цену своей крови.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #деревня #психология #страх