Только не подумайте, что я какая-то истеричка. Просто три года — это много. Три года одних и тех же тапок у порога. Три года одних и тех же туфель на полке. Три года одних и тех же кремов в ванной, пахнущих чем-то сладким и навязчивым, от которого у меня болела голова.
Меня зовут Елена. Мне тридцать пять лет. Я дизайнер интерьеров — да, именно тот человек, который делает красивые картинки для журналов и сайтов, а потом живет в квартире, где на кухне стоит смеситель, который капает уже который месяц, потому что «потом починим, занятой же». Мой муж Сергей — ему тридцать семь лет, он инженер, работает на заводе, хороший в общем человек, просто... не замечающий. Не замечающий, как мама приходит без звонка. Не замечающий, как она трогает мои эскизы и говорит «а тут можно было иначе». Не замечающий, как я молчу за ужином, потому что говорить не о чем — всё уже сказано, и не раз.
Галина Николаевна — моя свекровь. Ей шестьдесят два года. Она овдовела пять лет назад, в 2020 году — тогда ей было пятьдесят семь, и Сергей сказал: «Маме тяжело одной, поживёт пока, временно». Временно. Слово «временно» — оно ведь имеет срок, правда? Нет, не здесь. Не в этой квартире. Не в моей жизни.
Квартира в Бутово. Двушка, шестьдесят квадратов. Мы купили её в 2017 году, за год до свадьбы — на мои деньги, но это уже неважно, это уже обсуждалось, это уже «не обижайся, но юридически так вышло». Сейчас март 2025 года, и я сижу на кухне, смотрю на часы — они висят на стене, противные, с красными стрелками, купила их свекровь в Икее три года назад — и думаю о том, что я устала. По-настоящему устала. Не «нужно отдохнуть» устала, а «больше не могу» устала.
Запах кофе. Утро. Солнце через тюль.
Я сидела на кухне и листала эскизы на ноутбуке, когда услышала ключ в замке.
Ключ. В семь утра. В воскресенье.
Только один человек имел ключи, кроме нас.
— Доброе утро! — Галина Николаевна прошла на кухню, не снимая туфель.
Она всегда так делала. Не снимала туфли дома, хотя я просила — нет, не просила, я говорила, а она улыбалась и говорила: «Ой, да ладно, я же не на улице, чисто же». Чисто. Полы мыла я. Каждый субботу. Потому что «занятая же». Свекровь убиралась только «по настроению», и это означало, что раз в месяц она протирала пыль в гостиной и считала, что сделала всё.
Сергей сидел напротив, уткнувшись в телефон. Он уже встал, выпил кофе, и сейчас читал что-то в телефоне, пока мама расставляла свои пакеты на столе. Пакеты из супермаркета. Она ходила в магазин каждый день — «а что, я же дома сижу, нечем заняться» — и каждый день приносила что-то: творог, который никто не ел, колбасу, которую я не ела, хлеб, который черствел к вечеру.
— Лен, ты чего не ешь? — спросила свекровь, открывая холодильник. — Опять на диете? Ну и правильно, пора уже. А то располнела совсем.
Я не ответила. Я смотрела на экран ноутбука, на свои эскизы — проект кафе на Садовом, круглые столы, мягкие цвета, и думала о том, что это кафе — там я могу быть собой. Там я решаю. Там я — дизайнер, а не «жена Сергея» и не «невестка Галины».
— Лен? Ты слышишь? — свекровь уже стояла рядом, смотрела через плечо. — Ой, а что это у тебя? Это для чего?
— Проект, — сказала я. — Кафе.
— Кафе? — она наклонилась ближе. — А почему столы круглые? Круглые столы — это неудобно, народ толкается. И цвет — это что, персиковый? Это же грязный цвет, сразу видно пятна. Я б сделала белый, или кремовый, классика же.
Я закрыла ноутбук. Медленно. Не хлопая, не говоря ничего. Просто закрыла и пошла в спальню. Там было тихо. Там я могла дышать.
Дверь скрипнула через пять минут.
— Ты чего? — Сергей стоял в дверях. — Мама же просто высказала мнение, не обижайся.
— Я не обижаюсь, — сказала я. — Просто хочу побыть одна.
— Ну ладно, — он развернулся и ушёл. — Только недолго, а то мама обед готовит.
Обед. Она готовила обед каждый день. Борщ с чесноком — Сергей любил, я терпеть не могла. Котлеты с луком — снова для Сергея. Салат из помидоров — свекровь ела сама. Я готовила редко, потому что «мама же старается, не обижай». Я ела то, что дают, и молчала. Это было проще, чем говорить.
Это было три месяца назад. Или четыре. Время в этой квартире текло как-то странно — слишком быстро и слишком медленно одновременно. Быстро — потому что дни сливались: понедельник, вторник, среда... все одинаковые, серые, с запахом борща и звуком часов на кухне. Медленно — потому что вечера тянулись бесконечно. Я приходила с работы в семь, ужин был в восемь, телевизор — в девять, и так до одиннадцати, когда свекровь наконец уходила в свою комнату, и я могла лечь рядом с Сергеем и молчать. Мы много молчали в последнее время.
— Елена, можно тебя на минуту?
Голос свекрови. Из коридора. Я отложила телефон — читала статью про новые тренды в дизайне, хотела почерпнуть идей для проекта — и вышла.
Она стояла в коридоре, в своих неизменных туфлях, и держала в руках... мою куртку. Зимнюю. Синюю, с капюшоном, я носила её два года.
— Я её выбросила, — сказала она. — Она же старая совсем, дырки на рукавах. Я думала, ты рада будешь, новую купишь, нормальную, не эту синюю страшилу.
Я молчала. Смотрела на куртку в её руках — точнее, на то, что от неё осталось. Синяя ткань, выцветшая, с затяжками на рукавах. Я любила эту куртку. В ней было тепло. В ней я ходила на работу, в ней гуляла, в ней чувствовала себя собой. А теперь она лежала на полу в коридоре, и Галина Николаевна смотрела на меня с улыбкой, ожидая благодарности.
— Зачем? — спросила я. Голос был тихий, ровный. — Зачем ты её выбросила?
— Ну, она же всё равно никуда не годилась! — свекровь пожала плечами. — Я же для тебя стараюсь, хочу, чтобы ты прилично выглядела. А то ходишь как... ну, неважно выглядишь. Соседи уже шепчутся.
Соседи. Соседи всегда что-то шепчут. Соседи заметили, что я не глажу Сергею рубашки. Соседи сказали, что я мало готовлю. Соседи спросили, почему у нас нет детей — «часики же тикают, девочка, тридцать пять уже». Соседи лезли во всё, и свекровь передавала мне каждое слово, каждую сплетню, каждый осуждающий взгляд.
— Она была моя, — сказала я. — Моя куртка. Я сама решаю, что носить и когда выбрасывать.
— Ой, да ладно, — махнула рукой свекровь. — Ну и что, куртка. Ерунда какая. Ты бы лучше про детей подумала, а то тридцать пять уже, а всё никак. Часики, между прочим, тикают.
Она ушла на кухню. Я осталась в коридоре. Смотрела на синюю ткань на полу и чувствовала, как что-то внутри сжимается. Медленно. Больно. Необратимо.
Это было в январе. Или в феврале. Какая разница.
Март наступил внезапно — как и всё в этой квартире. Однажды утром я проснулась, и солнце светило в окно по-другому, ярче, весеннее. На календаре было 15 марта, и я подумала: три года. Три года назад, в марте 2022 года, Галина Николаевна переехала к нам. «Пока временно, пока привыкнет, пока сын поможет устроиться». Она так и не устроилась. Она так и осталась.
Я работала над проектом ресторана в центре Москвы — красивый, дорогой, с панорамными окнами и зимним садом. Мне нравилось. Я вкладывала душу. Я рисовала вечерами, после ужина, когда свекровь смотрела сериалы, а Сергей играл в телефон. Рисовала в своём ноутбуке, в спальне, при свете лампы, и думала о том, что когда-нибудь у меня будет своя студия. Свой кабинет. Своё пространство, где никто не будет трогать мои вещи, не будет критиковать мои эскизы, не будет спрашивать, почему я ещё не родила.
— Елена, ты где?
Голос свекрови. Я вздохнула, закрыла ноутбук и вышла.
Она сидела на диване в гостиной и смотрела на меня. Рядом лежали какие-то бумаги — я узнала свои. Мои эскизы. Мой проект. Распечатанный, весь, от первой до последней страницы.
— Что это? — спросила я.
— Это? — она подняла папку. — Это я вчера распечатала. Хотела посмотреть. И... ну, кое-что поправила. Вот, смотри.
Она раскрыла папку и начала листать. Столы — она нарисовала квадратные вместо круглых. Цвета — она закрасила персиковый и написала «белый». Планировка — она переставила всё, добавила «нормальную» барную стойку и убрала зимний сад «потому что это непрактично».
— Видишь? — она улыбалась. — Теперь гораздо лучше. Я же говорила, что круглые столы — это неудобно. И белый цвет — он же классика, сразу видно, что дорогое заведение. А этот твой зимний сад — нафига он нужен, зачем растения, их же поливать надо, а тут... Елена? Ты чего?
Я забрала папку. Медленно. Не говоря ни слова. Листала страницы — мои работы, мои идеи, моё время — зачёркнутые, исправленные, перечёркнутые снова. Она даже не спросила. Она просто взяла и сделала. Как делала с моей курткой. Как делала с моими вещами в шкафу. Как делала с моей жизнью.
— Зачем ты это сделала? — спросила я. — Это моя работа. Мой проект. Ты не имела права.
— Ой, да брось, — махнула рукой свекровь. — Работа. Проект. Ты же дома сидишь, какая это работа. Я для тебя стараюсь, хочу помочь. А ты... ну, неблагодарная.
Я вышла из гостиной. Прошла в спальню. Закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце билось громко, часто. В висках стучало. Я смотрела на свой ноутбук на столе — закрытый, тёмный — и думала о том, что у меня больше нет сил.
Это было в прошлый понедельник. Или позапрошлый. Какая разница.
Сейчас воскресенье, 23 марта. Семь вечера. Я сижу на кухне и смотрю на часы. Красные стрелки, купленные свекровью в Икее, ползут к восьми. За окном — Бутово, серое, уставшее, как и я. В квартире пахнет борщом — свекровь готовила сегодня, конечно. Она всегда готовит по воскресеньям. «Традиция», говорит. «Семейная традиция».
Семейная. Интересно, чья это семья.
Сергей на работе — он работает по субботам иногда, «проект горит», говорит. Хотя я знаю, что он просто не хочет сидеть дома. Не выдерживает. Как и я. Но он может уйти на работу, а я — нет. У меня работа в ноутбуке, и она требует тишины, а тишины тут нет. Тут есть свекровь, которая стучит посудой, смотрит сериалы на полную громкость, спрашивает «ты чего не выходишь» каждые полчаса.
— Елена! Ужин готов!
Крик из гостиной. Я не шевельнулась.
— Елена? Слышишь? Борщ остынет!
Я встала. Пошла на кухню. Села напротив свекрови — она уже налила себе тарелку, нарезала хлеб, разложила салфетки. Напротив — пустой стул. Муж не пришёл. Он написал, что задержится. «Не ждите, поем тут».
— А где Серёжа? — спросила свекровь, накладывая себе вторую ложку.
— На работе.
— Опять? — она нахмурилась. — Всё работает и работает. Семью видит редко. Это ты виновата, между прочим. Всё ему жалуешься, что денег мало, вот он и пашет как вол.
Я молчала. Ела борщ — безвкусный, слишком солёный, с чесноком, от которого горело горло. Я ела и молчала, потому что говорить было бесполезно. Она всё равно не слышала. Она никогда не слышала.
— И детей нет, — продолжала свекровь. — Тридцать пять лет, а всё никак. Я в твои годы уже двоих родила. А ты... — она покачала головой. — Ты думаешь, время бесконечное? Потом будет поздно. Потом пожалеешь.
Я положила ложку. Встала.
— Ты куда? — свекровь подняла глаза. — Борщ не доела.
— Не хочу.
— Не хочу, — передразнила она. — Только и делаешь, что не хочешь. Не хочешь готовить, не хочешь рожать, не хочешь нормально разговаривать. И зачем только Серёжа на тебе женился, не пойму.
Я вышла из кухни. Прошла в спальну. Легла на кровать и смотрела в потолок. Белый потолок, с трещиной в углу — ещё с прошлого ремонта, ещё до свекрови. Я смотрела на эту трещину и думала о том, что когда-то эта квартира была моей. Когда-то я выбирала цвет стен, когда-то я решала, где будет стоять диван, когда-то я была хозяйкой.
А теперь я — гостья. Навязчивая, неблагодарная гостья, которая «не хочет» и «не понимает».
Телефон завибрировал. Сообщение от Сергея: «Скоро буду. Маме не говори, хочу сделать сюрприз».
Сюрприз. Интересно, что за сюрприз. Цветы? Конфеты? Или снова «давай поговорим завтра»?
Я не ответила. Положила телефон на тумбочку и продолжала смотреть на трещину. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать.
Дверь открылась.
— Елена? Ты спишь?
Голос свекрови. Я не ответила. Она вошла — я услышала шаги, тяжёлые, знакомые, раздражающие — и остановилась у кровати.
— Я тебе не помешала?
— Нет, — соврала я.
— Вот и хорошо, — она села на край кровати. — Я хотела с тобой поговорить. По душам.
Я молчала. Смотрела в потолок. Ждала.
— Ты знаешь, — начала свекровь, — я ведь не враг тебе. Я просто хочу, чтобы вы были счастливы. Серёжа и ты. Но ты... ну, не стараешься особо. Вот скажи, почему ты не готовишь? Почему не следишь за домом? Почему до сих пор не родила?
Я закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.
— Галина Николаевна, — сказала я. — Я устала.
— Устала? — она засмеялась. — Это я устала! Я тут всё делаю, а ты... ты ещё и устала!
— Я работаю. Я зарабатываю деньги. Я...
— Работаешь, — перебила свекровь. — Сидишь за компьютером, рисуешь свои картинки. Это не работа. Это баловство. Настоящая работа — это когда ты семью кормишь, дом ведёшь, мужа ждёшь. А ты... — она покачала головой. — Ты ни на что не годишься.
Я открыла глаза. Посмотрела на неё — на её лицо, морщинистое, с влажными глазами, с тонкими губами, сжатыми в нитку. Она смотрела на меня без злости. Без насмешки. Она смотрела с... жалостью. Снисходительной, снисходительной жалостью.
— Выйди, — сказала я. — Пожалуйста.
— Что? — она не поняла.
— Выйди из моей комнаты. Сейчас.
— Да что с тобой? — она встала. — Я же для тебя стараюсь, а ты... Ой, ладно, как хочешь. Только пойми, я желаю вам добра. Всем сердцем желаю.
Она вышла. Я слышала, как она шаркает тапками по коридору — свои тапки, те, что стоят у порога, те, что я попросила убрать три года назад. Свои тапки, в которых она ходит по моему полу.
Три года.
Я закрыла глаза и не плакала. Просто лежала и смотрела в потолок, на трещину, которая становилась всё шире.
Это было две недели назад. Или три. Сейчас — апрель. Тёплый, солнечный, пахнущий весной. Апрель 2025 года, и я сижу на балконе, курю — я снова начала курить, бросила три года назад, но тут пришлось начать снова — и смотрю вниз, на двор. Там дети играют в мяч. Там собака бегает за палкой. Там жизнь идёт своим чередом, не обращая внимания на меня.
Сергей пришёл вчера поздно. Принёс цветы — лилии, мои любимые. Поставил на стол и посмотрел на меня: «Что случилось? Ты на меня так смотришь».
Я не ответила. Я смотрела на него — на его лицо, усталое, немолодое, на его глаза, избегающие мои, на его руки, которые не знали, куда деться — и думала о том, что я его люблю. До сих пор. Несмотря ни на что. Но любовь — это не всё. Любовь — это не оправдание для того, чтобы молчать.
— Мне нужно поговорить, — сказала я.
— Завтра? — он посмотрел на часы. — Поздно уже. Давай завтра.
— Нет. Сейчас.
Он сел. Почтительно, как в школе — руки на коленях, спина прямая, глаза в пол. Готовый слушать. Готовый соглашаться. Готовый... но не готовый ничего менять.
— Я больше не могу, — сказала я. — Не могу так жить. Три года — это много. Три года я терплю. Три года я молчу. Три года я жду, что что-то изменится. Но ничего не меняется.
— Что не меняется? — он поднял глаза. — Мама же... она же никого не трогает. Живёт тихо, готовит, убирается...
— Убирается? — я засмеялась. — Она убирается раз в месяц, и это называется «по настроению». Она готовит то, что любит Сергей. Она критикует мою работу. Она выбрасывает мои вещи. Она лезет везде, и ты... ты молчишь.
— Потому что она моя мама! — он повысил голос. — Я не могу выгнать её на улицу! Она одна! У неё никого нет!
— А у меня есть? — я смотрела на него. — У меня есть ты? Я здесь одна, Сергей. Каждый день. Одна с ней, одна с её критикой, одна с её вещами в моём шкафу. А ты... ты на работе. Или в телефоне. Или молчишь.
Он не ответил. Смотрел в пол. Молчал.
— Я не прошу выгнать её, — я сказала тише. — Я прошу... чтобы ты заметил. Чтобы ты встал на мою сторону хотя бы раз. Чтобы ты сказал: «Мама, не трогай её вещи». Чтобы ты сказал: «Мама, не критикуй её работу». Чтобы ты сказал хоть что-то.
— Я не умею, — прошептал он. — Я не умею так разговаривать. С мамой. Это... это сложно.
— А со мной не сложно? — я встала. — Мне сложно каждый день. Каждый чёртов день.
Я вышла на балкон. Закурила. Смотрела вниз, на двор, на детей, на собаку, на жизнь — и чувствовала, как что-то внутри умирает. Медленно. Безнадёжно.
Он не пришёл. Не вышел. Не сказал «подожди». Он остался в комнате, и я слышала, как он включил телевизор. Громко. Чтобы не слышать меня.
Апрель перешёл в май. Тёплый, солнечный, полный надежд — но не для меня. Я работала над новым проектом — офис для IT-компании, светлый, просторный, с зонами отдыха и кофе-поинтами. Рисовала вечерами, когда свекровь засыпала, и думала о том, что это моё спасение. Мой выход. Мой путь из этой квартиры, из этой жизни, из этого... всего.
— Елена, тебе письмо!
Голос свекрови. Я вышла в коридор — она стояла у почтового ящика и держала конверт. Белый, официальный, с логотипом.
— Это что? — она протянула конверт.
Я взяла. Посмотрела на адрес отправителя — юридическая компания, адрес в центре, незнакомый.
— Откуда это? — спросила я.
— Почта принесла, — пожала плечами свекровь. — Тебе. Что-то юридическое, наверное.
Я открыла конверт в спальне. Прочитала. Перечитала. И засмеялась.
Контракт. Меня приглашали на работу — в крупную студию дизайна, в центр Москвы, на должность ведущего дизайнера. Зарплата в два раза выше. Кабинет свой. Возможность расти.
Я положила письмо на стол и смотрела на него минут пять. Потом вышла на кухню — свекровь пила чай, смотрела сериал.
— Получила приглашение на работу, — сказала я.
— На работу? — она не оторвалась от экрана. — Ты же и так работаешь. Зачем ещё одна?
— Лучше. Больше платят. Свой кабинет.
— Кабинет? — она наконец посмотрела на меня. — В центре? Это же... это же дорого добираться. И дорого жить рядом. Зачем тебе это? Денег что ли мало?
— Денег достаточно, — я села напротив. — Просто... это возможность. Шанс.
— Шанс? — она хмыкнула. — Шанс что? Сбежать от семьи? Завести любовника? Думаешь, я не знаю, чем вы, молодые, занимаетесь в этих ваших офисах?
Я встала. Вышла. Не ответила. Потому что ответить было нечем. Она всё равно не услышала.
Неделю я думала. День и ночь, без остановки, без сна почти. Я смотрела на это письмо и видела свою жизнь — другую, возможную, настоящую. Потом смотрела на Сергея — спящего, уставшего, не знающего — и думала о том, что будет, если я соглашусь. Как я скажу. Как он отреагирует. Как...
— Ты чего такая грустная? — спросил Сергей в четверг вечером. Мы лежали в потемках, и я думала, что он спит.
— Много работы, — соврала я.
— Угу, — он повернулся на бок. — Спи уже.
Он заснул через минуту. Я смотрела в потолок и плакала — тихо, беззвучно, в подушку.
Июнь. Жара, невыносимая, московская, когда в квартире дышать нечем, а кондиционера нет, потому что «незачем, мы же не богатые». Я сидела в спальне, при открытой форточке, и работала — вентилятор жужжал, пот капал с висков, но я продолжала. Офис уже почти готов — оставались детали, мелочи, которые требовали времени и сил.
Дверь скрипнула.
— Елена?
Голос свекрови. Я не обернулась.
— Чего тебе? — не отрываясь от экрана.
— Да так, — она вошла. — Хотела спросить. Ты ведь сегодня обещала ужин приготовить?
Я обернулась. Смотрела на неё — на её лицо, на её руки, на её тапки на моём полу — и чувствовала, как что-то щёлкает внутри. Тихий, короткий звук. Как выключатель света.
— Нет, — сказала я.
— Что? — она не поняла.
— Нет, я не буду готовить ужин. Я буду работать. Я буду заниматься своим проектом. Я буду делать то, что хочу я. Потому что я — хозяйка этой квартиры. Это моя жизнь. И я устала отступать.
Она замерла. Смотрела на меня — широко открытыми глазами, с приоткрытым ртом, с руками, прижатыми к груди.
— Что... что ты говоришь? — её голос дрожал. — Я же... я же для тебя старалась. Всё делала. Готовила, убирала...
— Готовила для Сергея. Убирала, когда хотела. Трогала мои вещи. Критиковала мою работу. Выбрасывала мои вещи. Три года, Галина Николаевна. Три года я терпела. Три года я молчала. И хватит.
— Но... но Сергей... — она всхлипнула. — Он же мой сын! Он выбрал меня!
— Нет, — я покачала головой. — Он не выбирал. Он молчал. Он прятался. Он делал вид, что ничего не происходит. И это — не выбор.
Она вышла. Я слышала, как она хлопнула дверью своей комнаты. Как рыдала — громко, надрывно, как ребёнок. И мне было её жаль. На секунду. Только на секунду.
Сергей пришёл в восемь. С порога — запах его одеколона, усталый вид, телефон в руке. Он прошёл на кухню, поел остывшего борща (свекровь не вышла — сидела в комнате, рыдала), и пришёл в спальну.
— Что случилось? — спросил он. — Мама плакала.
— Знаю, — я не отрывалась от экрана.
— Почему?
Я закрыла ноутбук. Посмотрела на него — на его глаза, на его лицо, на его руки, которые не знали, куда деться — и сказала:
— Я сказала ей хватит. Три года — хватит. Я больше не буду молчать. Не буду терпеть. Не буду отступать.
Он сел на кровать. Почесал затылок. Посмотрел в угол.
— Она же... она же моя мама, — сказал он тихо. — Она одна. Ей тяжело.
— Мне тоже тяжело, — я встала. — Мне тридцать пять лет, и я живу как гостья в собственном доме. Мне нужно место. Пространство. Уважение. И я не могу больше ждать, пока ты решишь.
— Я не знаю, что делать, — он поднял глаза. — Я не умею... я не могу выбрать. Между вами. Это невозможно.
— Невозможно не выбирать, — я покачала головой. — Ты либо со мной, либо с ней. Третьего не дано.
Он молчал. Смотрел в пол. Молчал долго, минуты, может быть вечность.
— Я... — он запнулся. — Я попробую. Поговорить с ней. Сказать, чтобы... чтобы не лезла. Чтобы уважала.
— Попробуешь? — я смотрела на него. — Или попробуешь поговорить?
Он не ответил. Встал и вышел — в свою комнату, в свою тишину, в свой страх.
Июль. Жара спала, стало можно дышать. Я работала над проектом офиса — оставались последние штрихи, и я знала, что он получится хорошим. Правильным. Моим.
Сергей поговорил с мамой. Не знаю, что он сказал — я не спрашивала. Но что-то изменилось. Она перестала критиковать мою работу. Перестала трогать мои вещи. Перестала приходить без звонка — теперь звонила, спрашивала, можно ли прийти. Вежливо. Холодно. Отстранённо.
Это был компромисс. Или поражение. Я не знала.
— Елена, — она стояла в дверях спальни. — Можно?
Я кивнула.
Она вошла. Сели — она на стул, я на кровать. Молчали долго.
— Я... — она запнулась. — Я хотела извиниться. За всё. За куртку. За эскизы. За... всё.
Я молчала. Смотрела на неё — на её лицо, морщинистое, усталое, на её руки, сложенные на коленях, на её глаза, избегающие мои.
— Я не хотела сделать плохо, — продолжила она. — Я просто... не знала, как иначе. Я всю жизнь так делала. С Серёжей. С мужем. Я думала... думала, что так правильно.
— Это не правильно, — я сказала тихо. — Это — контроль. Ты пытаешься контролировать всё. Потому что боишься.
Она подняла глаза. Посмотрела на меня — впервые за долгое время прямо, без улыбки, без масски.
— Боюсь, — согласилась она. — Боюсь, что он забудет меня. Что я буду одна. Что... что я никому не нужна.
Я встала. Подошла к окну. Смотрела вниз, на двор, на детей, на собаку — и думала о том, что мы обе жертвы. Она — своего страха. Я — своего молчания. И выхода нет. Или есть, но сложный.
— Я не враг тебе, — сказала она за спиной. — Я просто... не умею по-другому.
Я не обернулась. Не ответила. Просто стояла и смотрела в окно.
Август. Проект офиса приняли. Заказчик был доволен, директор студии — тоже. Мне предложили постоянный контракт. Я согласилась.
Сергей снял квартиру для мамы. Далеко — сорок минут на метро, через весь город. Забрал у неё ключи от нашей квартиры. При мне.
— Теперь ужинаем вдвоём, — сказал он в тот вечер. — По вечерам. Без третьего лица за столом.
Я смотрела на него — на его глаза, усталые, но решительные, на его руки, которые наконец знали, куда деться — и думала о том, что что-то изменилось. Не всё. Не сразу. Но изменилось.
Галина Николаевна переехала в понедельник. Я помогала ей собирать вещи — молча, без слов. Она плакала. Я не плакала.
— Ты... ты не злишься? — спросила она на прощание.
— Нет, — я покачала головой. — Просто... устала.
Она ушла. Я стояла в пустой комнате — её комнате — и смотрела на стены. На кровать, которую она оставила. На шкаф, в котором висели её платья. На окно, в которое светило солнце.
Сергей обнял меня сзади. Я не отстранилась.
— Всё будет хорошо, — сказал он.
— Может быть, — я пожала плечами.
Сентябрь. Мы едим ужины вдвоём. Иногда молчим, иногда разговариваем. Свекровь звонит раз в неделю — Сергей берёт трубку, говорит тихо, выходит в коридор. Я не спрашиваю, о чём. Мне всё равно.
Офис работает. Я езжу туда каждый день — через весь город, сорок минут в метро, потом ещё десять пешком. У меня свой кабинет. Мой стол. Мои вещи. Моё пространство.
Иногда, вечером, я сажусь на балкон и курю. Смотрю вниз, на двор, на детей, на собаку — и думаю о том, что я жива. Что я выбрала себя. Что я — не гость в собственной жизни.
Сергей выбирает меня. Каждый день. Маленькими шагами, медленно, неуверенно — но выбирает. И мне этого достаточно. Пока.
Она приезжает по субботам. Мы пьём чай. Иногда молчим. Иногда разговариваем — о погоде, о работе, о соседях. Не о прошлом. Не о том, что было.
— Как ты? — спрашивает она в последний раз.
— Нормально, — я пожимаю плечами. — Живу.
— Это хорошо, — она кивает. — Это... хорошо.
Она уходит. Я закрываю дверь. Возвращаюсь к работе — к эскизам, к проектам, к своей жизни.
Не знаю, хорошо это или плохо. Просто — так.
Конец.
#зазакрытойдверью #семейнаядрама #историяизжизни #психологияотношений #свекровь #токсичныеотношения #границывотношениях #манипуляции #москва #сильнаяженщина #правдажизни #женскоесчастье