Коробка была лёгкой. Слишком лёгкой для своего размера – картон просел по углам, будто внутри пустота. Я сдула пыль с крышки и чихнула.
– Это что? – спросила я, не оборачиваясь.
Мама стояла у лестницы, держалась за перила. На чердаке она не была, наверное, лет десять. Поднялась со мной, но дальше порога не пошла.
– Открой, – сказала она. Голос у неё был странный. Низкий, с хрипотцой, как всегда, но слова вышли медленнее обычного.
Я подняла крышку.
Внутри лежала кукла. Фарфоровое лицо, закрытые глаза с нарисованными ресницами, кружевное платье – когда-то белое, теперь желтоватое от времени. Кукла была старая, но не потрёпанная. Её не любили. Её хранили.
На тонком запястье болталась картонная бирка. Я поднесла куклу к свету и прочитала:
«Для Маши».
Меня зовут Маша.
Мне сорок два года, и я никогда не видела эту куклу.
– Мам, – я повернулась к ней. – Это чья?
Она молчала. Смотрела на куклу так, будто та могла заговорить. Лицо у матери стало каким-то чужим – не злым, не испуганным, а просто пустым. Как будто она ушла куда-то внутрь себя и закрыла дверь.
Потом отвернулась.
– Пойдём вниз. Чаю поставлю.
– Мам.
Она уже спускалась по лестнице. Ступени скрипели под её шагами, и я стояла с куклой в руках, не понимая, почему в груди стало тесно.
***
Мы приехали на выходные – разбирать дом. Три года без отца, мать решила продавать. Переедет к тёте Любе в область, там спокойнее, там не надо топить печь и чистить снег с крыльца.
Я не спорила. Дом большой, старый, на одну её – слишком. А я не могу приезжать каждые выходные. Работа, дети, муж – всё как у всех.
Приехала в пятницу вечером. Мать встретила у калитки, обняла коротко. Пахло от неё хозяйственным мылом и чуть-чуть валерьянкой.
Ужин был простой: картошка, солёные огурцы, хлеб. Мать почти не ела, смотрела, как я уплетаю за обе щёки.
– Ты всегда ела за двоих, – сказала она вдруг. – С самого детства. Я удивлялась – худенькая, а ешь, будто неделю не кормили.
Я засмеялась.
– Это ты меня так воспитала.
Мать кивнула, но не улыбнулась. Смотрела куда-то мимо меня, в тёмное окно.
Субботу мы провели в комнатах. Перебирали вещи, сортировали: это – выбросить, это – раздать, это – оставить. Отцовские инструменты, мамины запасы ткани, мои старые учебники.
К вечеру добрались до чердака.
– Там хлам за три поколения, – вздохнула мать. – Не знаю, зачем отец всё это хранил.
Я начала разбирать: стопки «Работницы» за восьмидесятые, сундук с бабушкиным приданым, сломанные санки с выцарапанным именем.
А потом нашла коробку. Она стояла в углу, за сундуком. Будто её спрятали.
***
Я спустилась на кухню. Мать уже возилась с чайником, спиной ко мне. Плечи напряжены, голова опущена.
– Мам, – я положила куклу на стол, между солонкой и хлебницей. – Чья она?
– Старая, – мать не обернулась. – Выброси.
– На ней моё имя.
Тишина. Чайник зашумел, начал закипать.
– Мам.
Она выключила газ. Повернулась. Глаза сухие, лицо – как маска.
– Я не хочу об этом говорить.
– О чём – об этом?
– Маша.
– О чём, мам?
Она покачала головой. Взяла чайник, налила воду в заварник. Руки у неё чуть дрожали – я заметила, как плеснуло мимо.
– Ты всегда была за двоих, – сказала она тихо. – Ела за двоих. Смеялась за двоих. Работала за двоих. Я думала – характер такой.
– Что это значит?
– Ничего.
– Мам!
Она поставила чайник на стол. Села напротив меня. Посмотрела на куклу.
– Потом, – сказала она. – Не сейчас. Я не готова.
– Когда – потом?
Она не ответила. Встала, ушла в свою комнату. Дверь за ней закрылась мягко, без стука. Но этот звук был громче любого крика.
***
Я не стала давить. Ушла на веранду. Здесь всё было как в детстве: старый диван с продавленными подушками, круглый столик, герань на подоконнике.
Я села на диван. Кукла лежала рядом. Смотрела на её лицо: спокойное, неживое, с закрытыми глазами.
Фарфор холодный. Платье жёсткое от крахмала. Бирка держалась на тонкой верёвочке, почерк – не мамин. Крупные буквы, чуть наклонённые вправо. Мужской почерк. Отец всегда писал именно так.
«Для Маши».
Почему я никогда её не видела? Почему мать реагирует так, будто я открыла не картонную коробку, а что-то страшное?
На стене у двери висел старый календарь – советский, с картинкой Байкала. Отец не снимал его много лет. Говорил – память.
Я подошла ближе. Календарь был раскрыт на мае. Май тысяча девятьсот восемьдесят второго.
Две даты обведены карандашом. Четырнадцатое и пятнадцатое. Рядом с четырнадцатым – крестик. Рядом с пятнадцатым – сердечко.
Пятнадцатое мая – мой день рождения.
А четырнадцатое?
В голове начали складываться кусочки. Кукла с моим именем. Фраза «за двоих». Мамино молчание. Крестик на одной дате, сердечко – на другой.
Крестик – это ведь так отмечают день памяти? Смерть?
Я вернулась на диван. В груди сжалось – не больно, но тревожно.
За окном темнело. Осенний вечер опускался быстро, накрывал сад тёмно-синим.
***
Мать пришла через час. Встала в дверях веранды, не заходя.
– Ты не уйдёшь, пока не узнаешь, – сказала она. Не вопрос – утверждение.
– Нет.
Она кивнула. Подошла, села рядом. Взяла куклу из моих рук, провела пальцем по фарфоровой щеке.
– У тебя была сестра, – сказала она. – Старшая. На один день.
Я молчала. Ждала.
Мать говорила медленно. Слова выходили с трудом, будто каждое было камнем.
Они ждали двойню. Узнали поздно, на седьмом месяце. Тогда УЗИ делали не везде, не всем. Врач сказал – две девочки.
– Мы были счастливы, – мать смотрела в пол. – Отец сразу стал готовить детскую. Кроватку одну купили, потом вторую.
– А имена?
– Имена отец придумал. Старшую хотел назвать Машей. В честь своей бабушки.
– А меня?
– Тебя – Леной.
Я не Лена. Я Маша. Сорок два года.
– Что случилось?
Мать помолчала. Долго. Потом продолжила.
Роды начались раньше срока. На три недели раньше. Четырнадцатого мая, ночью. Первая девочка родилась уже в больнице. Мёртвой. Не задышала. Врачи пытались – ничего не получилось.
– Я кричала, – мать сказала это ровно, без эмоций. – Всю ночь кричала. А врачи говорили – успокойтесь, у вас ещё один ребёнок, думайте о нём.
– Обо мне?
– О тебе. Ты была внутри. Живая.
Она замолчала. Я видела, как дрожит её подбородок.
– А потом начались схватки снова, – продолжила мать. – Ночью, под утро. И ты родилась. Пятнадцатого мая, в шесть часов утра. Маленькая, красная. Закричала так, что все в палате проснулись.
Пятнадцатое мая. Мой день рождения.
– Ты была здоровая, – мать посмотрела на меня. Глаза влажные, но не плакала. – Маленькая, но крепкая. А я смотрела на тебя и думала – как же так? Одна умерла, другая живёт. Почему?
Я не знала, что сказать. В горле застрял ком.
– Её похоронили, – мать продолжала. Голос стал ещё тише. – Через три дня. Без имени. Не успели дать имя. Просто – девочка Крылова. Отец ходил один. Я не смогла.
Крылова – наша фамилия.
– А куклу? – я показала на фарфоровое лицо с закрытыми глазами.
– Куклу отец купил заранее. За месяц до родов. Для неё. Для Маши.
Мать замолчала. Потом добавила – тихо, почти шёпотом:
– Мы назвали тебя Машей. Чтобы она... осталась. Чтобы имя не пропало.
Я – Маша. Имя умершей сестры.
***
Мы сидели молча. За окном совсем стемнело. Мать встала, включила свет.
– Почему не сказали? – спросила я наконец.
– Боялись.
– Чего?
– Что ты будешь чувствовать вину. Что твоя жизнь – вместо её. Что ты не сможешь просто жить. Будешь думать – почему я, а не она?
– Это не так, – сказала я.
– Мы знали. Но боялись, что ты так подумаешь. Дети всё понимают по-своему. Мы решили – лучше молчать. Лучше пусть не знает.
Я покачала головой.
– Сорок два года.
– Да.
– Сорок два года вы молчали.
– Да, – мать опустилась обратно на диван. Тяжело, будто сил не осталось. – Мы с отцом договорились. Никому. Даже тёте Любе не говорили. Она знала только про преждевременные роды.
– А бабушка?
– Бабушка знала. Помогала с тобой первый год. Молчала. Умерла через год после твоего рождения.
Я смотрела на куклу. На бирку.
«Для Маши».
Для той Маши. Которая не дожила до имени.
– Я хотела рассказать, – мать сказала. Голос её дрогнул. – Много раз хотела. Когда тебе было десять. Потом пятнадцать. Каждый год, четырнадцатого мая, я думала – сегодня скажу. Но смотрела на тебя и не могла. Думала: зачем? Ей от этого легче не станет.
– А отец?
– Он не говорил об этом. Вообще. Но календарь – это он. Каждый год, четырнадцатого мая, ставил свечку. Рано утром, пока ты спала. Зажигал и ставил на подоконник. Тихо.
Четырнадцатое мая. Крестик на календаре. День рождения сестры. День её смерти.
Пятнадцатое мая. Сердечко. Мой день рождения.
Один день разницы. Целая жизнь.
– Он любил тебя, – мать сказала. – Очень. Но иногда смотрел странно. Будто видел не тебя одну.
Я вспомнила. Отец иногда смотрел на меня долго, задумчиво. Я думала – устал. А он видел нас обеих.
– Почему сейчас? – спросила я. – Почему рассказываешь сейчас?
Мать пожала плечами.
– Ты нашла куклу. Спросила. И я поняла – хватит. Сорок два года молчания. Отец умер, так и не сказав тебе. А я старая уже. Дом продаю. Если не сейчас – то когда?
Она помолчала.
– И потом... ты же чувствовала. Всегда чувствовала. Что что-то не так. Я видела по твоим глазам. Ты просто не спрашивала.
***
Я вышла на крыльцо. Холодно. Октябрь уже не шутит – ночи морозные, трава по утрам белая.
Кукла лежала у меня на коленях. Я сидела на ступеньках и смотрела в темноту.
Сестра.
У меня была сестра.
Не двоюродная, не названая – родная. Старшая. На один день. Близнец. Мы были в одной утробе, рядом. Она слышала моё сердцебиение. Я – её.
Мы могли бы расти вместе. Ссориться из-за кукол. Шептаться по ночам. Быть лучшими подругами и злейшими врагами – как все сёстры.
Но её нет.
И не было никогда – для меня. Сорок два года я не знала.
Я подумала о своих детях. Два мальчика, десять и семь. Что бы я почувствовала, если бы один из них... Нет. Не могу даже думать.
А мать – смогла. Потеряла одну дочь и вырастила другую. Улыбалась, кормила, водила в школу. И всё это время носила внутри камень.
Я подумала об отце. Как он смотрел на меня иногда – странно, задумчиво. А он видел нас обеих. Меня – живую. И ту, которая осталась младенцем навсегда.
«Ты всегда была за двоих».
Мать говорила это часто. С детства. Ела за двоих, смеялась за двоих, работаешь за двоих.
Я думала – выражение такое. Шутка.
А это была правда.
Я живу за двоих. И не знала.
Сорок два года я несла внутри себя кого-то ещё. Не осознавая. Просто жила – ярко, громко. Будто во мне было больше жизни, чем в других.
А мне и дали больше. Мне дали её порцию тоже.
Дверь за спиной скрипнула. Мать вышла на крыльцо. Набросила мне на плечи шаль – колючую, шерстяную.
– Замёрзнешь.
Я не ответила. Она села рядом, на ступеньку. Плечо к плечу.
– Ты злишься? – спросила она.
Я подумала. Долго.
– Нет.
– Правда?
– Не знаю. Наверное, потом пойму. Сейчас – не знаю. Слишком много.
Мать кивнула. Взяла мою руку. Пальцы у неё холодные, кожа тонкая – видно синие ниточки.
– Она была бы похожа на тебя, – сказала мать. – Точно такая же. Вы же одинаковые были. Близнецы.
Я попыталась представить. Рядом со мной – другая я. С моим лицом, с моими глазами. Сестра. Подруга. Отражение.
Но не получалось. Не было образа. Только пустота.
– Я иногда думала, – мать продолжала, – что она всё равно с тобой. Внутри. Что вы не разделились до конца. Глупо, наверное.
– Не глупо, – сказала я.
– Ты похожа на отца. Он тоже так думал. Однажды, когда тебе было лет пять, ты играла в саду одна. Разговаривала с кем-то. Я спросила – с кем? Ты сказала – с подругой. Какой подругой? А ты показала на пустое место и сказала – вот с ней.
У меня мурашки побежали по спине. Я не помнила этого.
– Отец услышал и побледнел, – мать усмехнулась. Горько. – Потом успокоился. Сказал – дети все такие. Выдумывают друзей. Но я видела, как он на тебя смотрел.
– Он никогда не говорил.
– Он многое не говорил. Он вообще мало говорил. Но любил сильно. Вас обеих. Тебя – живую. Её – ту, что могла быть.
Я смотрела на куклу. Закрытые глаза. Спокойное лицо. Сорок два года ждала на чердаке.
– Можно я её заберу? – спросила я.
– Она твоя.
Моя. И её.
Я прижала куклу к груди. Фарфор холодный, но быстро согрелся.
– Здравствуй, сестра, – сказала я шёпотом.
Мать рядом тихо заплакала. Наконец-то. Я обняла её одной рукой. Куклу держала в другой.
Мы сидели на крыльце – две женщины и одна кукла. Мать и дочь. И где-то там, за сорок два года и один день, была ещё одна. Маша. Первая.
Я – вторая. Но имя у нас одно.
Она дала мне своё имя. А я дала ей свою жизнь.
И теперь я знаю.