Маршрут сорок семь. Последний рейс. Один час пятнадцать ночи.
Я вела автобус по пустым улицам и считала фонари. Семнадцать до поворота на Промышленную, потом ещё девять до завода, потом кольцо – и обратно в депо. Каждую ночь одно и то же.
Пассажиров в это время почти не бывает. Иногда подсядет кто-нибудь с ночной смены, иногда парочка после бара. Но чаще – пусто. Сорок мест, и все мои.
Его я заметила год назад.
Мужчина за шестьдесят. Невысокий, сутулый, в тёмной куртке. Садился всегда на одной остановке – «Шестой микрорайон». И всегда на одно место – у окна, третий ряд справа.
Ехал до конечной. Потом – обратно. И выходил там же, где сел.
Я сначала думала – может, бездомный. Греется. Но нет – одет чисто, пахнет мылом, не спит. Просто сидит и смотрит в окно.
Год. Каждую ночь. Один и тот же маршрут.
За десять лет после развода я отучилась лезть в чужую жизнь. Спросить – значит впустить. А потом не выгонишь. Так что я молчала. И он молчал. Мы оба молчали – как два человека, которые случайно оказались в одном лифте и решили, что так проще.
Но месяц назад я увидела фонарик.
Маленький. Чёрный. Размером с ладонь.
Он достал его из кармана, когда мы проезжали завод. Я заметила в зеркало – водительское, над головой. Он поднёс фонарик к стеклу и мигнул. Раз. Ещё раз. И ещё.
Три коротких. Потом три длинных. Потом снова три коротких.
Я тогда подумала – может, сигнал кому-то. Может, встречает. Но кого встречать в час ночи у промзоны?
На следующую ночь я смотрела внимательнее.
Он снова достал фонарик. Снова три коротких, три длинных, три коротких. И я увидела – из окна завода кто-то мигнул в ответ.
Третий этаж. Крайнее окно справа.
Свет был слабый, но я разглядела – кто-то стоял у окна и держал что-то в руке. Телефон, наверное. И мигал.
Так же. Три коротких. Три длинных. Три коротких.
Я вела автобус и не понимала, что происходит. Два человека переговариваются светом через стекло? В час ночи? Каждую ночь?
Это было странно. И красиво. И немного пугало.
Я решила – не моё дело. Мало ли какие у людей причуды. Может, это игра. Может, привычка. Может, что-то, чего я не пойму.
Но каждую ночь я смотрела. И каждую ночь видела одно и то же.
Он мигал. Ему отвечали.
***
Месяц. Тридцать ночей. Тридцать раз – три коротких, три длинных, три коротких.
И тридцать раз я молчала.
А потом не выдержала.
Это была обычная ночь. Ноябрь, холодно, дорога пустая. Он сел на своей остановке, кивнул мне – как всегда, коротко, – и прошёл на своё место.
Я вела автобус и думала – сейчас или никогда.
Когда мы проехали завод и он убрал фонарик, я притормозила на остановке и обернулась.
– Можно вас спросить?
Он поднял голову. Веки чуть припухшие, но взгляд спокойный. Смотрел, ждал.
– Вы каждую ночь ездите, – сказала я. – Год уже. Я заметила.
Он кивнул. Не удивился.
– И вот этот фонарик… – я замялась. – Вы мигаете кому-то. Из окна завода отвечают. Я видела.
Он помолчал. Потом сказал:
– Это жена.
Я не поняла.
– Жена?
– Валя. Она на заводе работает. В ночную смену. Полтора года уже.
Я смотрела на него и не могла сложить картинку. Жена на заводе – понятно. Но зачем тогда ехать на автобусе туда и обратно?
Он, видимо, понял мой взгляд.
– Я дойти не могу, – сказал он тихо. – Ноги.
– Что – ноги?
– Артрит. Два года как. Днём ещё терпимо. А к вечеру – хоть кричи. До завода – восемьсот метров. Не дойду.
Он замолчал, потом добавил:
– Ночью легче. Если сижу. Вот и езжу.
Я молчала. Он смотрел в окно, туда, где остался завод.
– Раньше я её провожал, – сказал он. – Каждую смену. Тридцать восемь лет провожал. А теперь – вот так.
Он достал фонарик, повертел в руках.
– Это она придумала. Морзянка. Три коротких, три длинных, три коротких.
– Что это значит?
Он посмотрел на меня. Глаза блестели – не от слёз, от чего-то другого.
– «Люблю», – сказал он. – Это «люблю» по морзянке.
Я почувствовала, как горло сжалось.
– Она меня научила, – продолжил он. – Когда молодые были. Она на связи работала, радистом. А я – наладчиком. Познакомились на заводе, тут же, на этом самом. Сорок лет назад.
Он убрал фонарик в карман.
– Я ей мигаю – она мне отвечает. Каждую ночь. Уже год.
***
Я вела автобус обратно и думала.
Сорок четыре года. Десять лет одна. Дочь выросла, уехала в другой город. Бывший муж женился снова, у него двое детей. А я – маршрут сорок семь, последний рейс, один час пятнадцать.
Я думала, что знаю, что такое одиночество.
Оказывается – нет.
Одиночество – это когда некому мигнуть фонариком в окно. Когда никто не ждёт у крайнего окна на третьем этаже. Когда некому сказать «люблю» – ни голосом, ни светом.
Геннадий – так его зовут, я спросила – сидел на своём месте и смотрел в темноту. Мы молчали. Но это было другое молчание. Не как в лифте с чужим человеком. А как с тем, кто понимает без слов.
– Она скоро на пенсию, – сказал он вдруг. – Через полгода. Пятьдесят девять ей. Доработает – и всё.
– И что тогда?
– Тогда – дома. Вместе. Как раньше.
Он помолчал.
– Я ради этого и держусь. Врачи говорят – операция нужна. На колено. Но это деньги, и потом – месяц лежать. А она одна работает, я не могу её сейчас бросить. Вот доработает – тогда и операцию сделаю.
Я кивнула. Не знала, что сказать.
– А пока – вот так, – он похлопал по карману, где лежал фонарик. – Каждую ночь. Она знает, что я еду. Ждёт у окна. Я мигаю – она отвечает. И нам обоим легче.
***
На следующую ночь я сделала то, чего не делала никогда.
Когда мы подъехали к заводу, я сбросила скорость. Не до нуля – просто медленнее, чем обычно. На пять километров в час. Может, на семь.
Геннадий посмотрел на меня в зеркало. Я кивнула ему – мол, давай.
Он достал фонарик.
Три коротких. Три длинных. Три коротких.
Я смотрела на окно – третий этаж, крайнее справа. Там стояла женщина. Невысокая, в рабочем халате. Волосы собраны в пучок. Она держала телефон и мигала в ответ.
Три коротких. Три длинных. Три коротких.
Я вела автобус мимо завода. Медленно. Чтобы им хватило времени.
Геннадий мигал. Валентина отвечала. Два человека говорили друг другу «люблю» через стекло автобуса – и им не нужны были слова.
Я почувствовала, как глаза защипало.
Тридцать восемь лет вместе. Из них последний – вот так, через фонарик и окно. И ни одного пропущенного рейса.
Это была любовь. Настоящая. Та, про которую не снимают фильмы и не пишут книги. Та, которая живёт в маленьком фонарике размером с ладонь.
***
Когда завод остался позади, я прибавила скорость.
Геннадий убрал фонарик и сказал:
– Спасибо.
Я не ответила. Просто кивнула.
Мы доехали до конечной. Потом – обратно. На «Шестом микрорайоне» он встал, кивнул мне – как всегда, коротко – и вышел.
Я смотрела, как он идёт к дому. Шаг короткий, левую ногу ставит осторожно, с паузой. Восемьсот метров до завода он пройти не может. Но до остановки – двести – доходит каждую ночь. Туда и обратно. Ради трёх коротких, трёх длинных, трёх коротких.
Я закрыла двери и поехала в депо.
Автобус был пустой. Сорок мест, и все мои.
Но почему-то я больше не чувствовала себя одной.
***
Прошла неделя.
Я по-прежнему вела последний рейс. Геннадий по-прежнему садился на «Шестом микрорайоне». И каждую ночь, когда мы проезжали завод, я чуть сбрасывала скорость.
Мы не говорили об этом. Просто – так было.
В пятницу он сел в автобус и сказал:
– Валя хочет вас поблагодарить.
Я не поняла.
– За что?
– За то, что едете медленно. Она заметила. Говорит – водитель хорошая, понимает.
Я почувствовала, как щёки потеплели.
– Это ерунда.
– Нет, – он покачал головой. – Не ерунда. Она каждую ночь по пятнадцать минут стоит у окна. Ждёт. А вы даёте нам лишние полминуты. Для неё это много.
Он помолчал.
– Она сказала – передай привет. И спасибо.
Я кивнула. Горло снова сжалось.
– Передайте ей тоже. Привет. И что я… что я рада.
Геннадий улыбнулся. Первый раз за год.
– Передам.
***
В ту ночь, когда мы проехали завод, я сделала ещё кое-что.
Подняла руку и помахала. В сторону окна. Туда, где стояла Валентина.
Она, наверное, не видела. Автобус шёл, стекло бликовало от фонарей. Но мне было всё равно.
Я помахала. Просто так. Потому что захотелось.
Геннадий посмотрел на меня в зеркало. И снова улыбнулся.
– Она увидела, – сказал он.
– Откуда вы знаете?
– Она мигнула лишний раз. Не три – четыре. Это значит – заметила.
Я вела автобус и улыбалась. Сама не знаю чему.
Может, тому, что есть люди, которые тридцать восемь лет говорят друг другу «люблю». Каждый день. Каждую ночь. Светом через стекло.
Может, тому, что теперь я – часть этого. Маленькая. Незаметная. Но часть.
А может – тому, что одиночество можно измерять не пустыми местами в автобусе. А тем, есть ли кому помахать в окно.
***
Через месяц был Новый год.
Тридцать первого декабря я вышла на смену. Последний рейс никто не отменял – город работает и в праздники.
Геннадий пришёл. Как всегда. Сел на своё место. Достал фонарик.
Но когда мы подъехали к заводу, я увидела кое-что новое.
У проходной стояла женщина. Невысокая, в зимнем пальто. Волосы из-под шапки – светлые, почти белые, аккуратно уложенные.
Валентина.
Геннадий тоже увидел. Вскочил – насколько мог вскочить с больными ногами – и подошёл к передней двери.
– Остановите, – попросил он. – Пожалуйста.
Я остановила.
Он вышел. Валентина шагнула к нему. И они обнялись – прямо там, у проходной, под жёлтым светом фонаря.
Я сидела в автобусе и смотрела. Двое немолодых людей. Он в тёмной куртке, она в зимнем пальто. Обнимаются на морозе, и им всё равно, что кто-то видит.
Через минуту Геннадий обернулся и помахал мне.
Я помахала в ответ.
Валентина тоже подняла руку. И я увидела – в другой руке у неё был фонарик. Такой же, как у него. Маленький. Чёрный. Размером с ладонь.
Она мигнула. Три коротких. Три длинных. Три коротких.
Я не знала морзянку. Но теперь – знала.
«Люблю».
Я закрыла двери и поехала дальше. Маршрут сорок семь. Последний рейс. Первый день нового года.
Автобус был пустой.
Но я улыбалась.
Потому что теперь знала – любовь не измеряется расстоянием. И не измеряется словами. Она измеряется тем, сколько ночей ты готов провести у окна. Сколько раз мигнуть в темноту. Сколько раз услышать в ответ – три коротких, три длинных, три коротких.
Тридцать восемь лет.
Триста шестьдесят пять ночей в году.
Один фонарик размером с ладонь.
И «люблю» – через стекло автобуса.