В таких историях люди обычно спорят про правоту. Но меня всегда цепляет другое: момент, когда человек уже проиграл — и всё равно продолжает бороться, как будто на кону не квартира, а его лицо.
С Ларисой Долиной сейчас ровно это ощущение. Не «имущественный конфликт», а сцена, где важно сохранить власть над финалом: «я сама решу, когда и как это закончится». По сообщениям СМИ, речь идёт о передаче ключей и исполнительном производстве: называли срок добровольной передачи, после которого возможно принудительное исполнение.
И когда человек слышит «срок», «приставы», «вскрытие двери», у него часто поднимается не логика, а тело: сжимается горло, каменеют плечи, появляется злость. Злость здесь — как попытка не почувствовать стыд.
Я видел это много раз, просто в других декорациях
Она пришла в кабинет и сразу сказала: «Я не отдам им это удовольствие»
Ко мне как-то пришла Ирина, 57 лет, бывший руководитель. Её «попросили уйти» красиво: благодарственное письмо, цветы, всё цивилизованно. Только она сидела у меня напротив, как будто на ней всё ещё пиджак-броня: спина прямая, пальцы вцепились в ремешок сумки, челюсть напряжена.
— Я не отдам им это удовольствие, — сказала она почти шёпотом. — Я ещё покажу.
Я слушал и ловил не слова, а то, как у неё скачет дыхание: вдох короткий, выдох как будто обрывается.
— Если я уйду тихо, — продолжила она, — это будет как признание, что они меня… вычеркнули. Как будто меня не было.
Вот тут обычно и становится видно: человек держится не за должность и даже не за деньги. Он держится за право не быть униженным. За право остаться тем, кто решает. И если ему кажется, что это право забирают, он может начинать сопротивляться «вязко» — не из вредности, а из страха рассыпаться.
Психологическая реактивность: когда давление рождает «назло»
Тот термин, который прозвучал в вашем тексте, здесь очень точный: психологическая реактивность. Это реакция психики на переживание внешнего давления: чем сильнее «тебя прижали», тем сильнее поднимается внутреннее «не буду», «назло», «я сам». Не потому что человек не понимает реальность, а потому что он защищает автономию — ощущение «я управляю собой». В быту это выглядит так: «хоть ключи отдам, но когда сама решу».
Ситуация Долиной подаётся в новостях именно через эту рамку — сроки, ключи, приставы, риск принудительного исполнения. И чем ближе «неизбежность», тем сильнее может быть сопротивление — просто потому, что человек пытается вернуть себе хоть сантиметр контроля.
Отдельная деталь, которую вы точно подметили: фраза «я готова вернуть деньги» звучит как великодушие, но психологически часто работает как переупаковка поражения в контроль. Не «со мной произошло», а «я решила». Не «мне пришлось», а «я выбрала». Это не про ложь, это про защиту самоуважения — чтобы не встретиться с переживанием «я проиграла публично».
И здесь появляется важный слой именно про артистов
Сцена делает человека зависимым от отражения
Артист годами живёт в системе отражений: аплодисменты, узнавание, восхищение, люди, которые «решают вопросики». Если так жить долго, связь с реальностью иногда действительно истончается: в голове ты звезда, а мир вокруг должен подстраиваться. И когда мир вдруг не подстраивается, это переживается не как бытовое «не получилось», а как публичное унижение.
Судя по сообщениям СМИ, именно так и описывают эмоциональный фон вокруг этой истории — «злое сопротивление», «вязкость», попытка удержать контроль над тем, что уже решено.
А ещё есть фактор сравнения. Когда рядом у ровесницы «вторая волна», а у тебя — конфликт и приставы, сравнение становится солью на ране.
Про новую волну интереса к Надежде Кадышевой действительно писали как про устойчивый тренд: молодая аудитория, рост внимания, расширение гастрольной географии. И на фоне этого контраста человеку особенно больно «сваливаться с небожителя». Не потому что он плохой. А потому что у него внутри в этот момент звучит простое и страшное: «я больше не тот».
Я часто думаю об этом как о женской усталости после долгой силы. Когда слишком много лет держишь образ, держишь спину, держишь «величие», а потом жизнь вдруг говорит: «теперь иначе». И внутри поднимается не просто злость — поднимается отчаяние, которому стыдно показать лицо. Тогда вместо отчаяния выходит агрессия. Жёсткая, колючая, как щит.
Был у меня второй случай — Андрей, 44 года, предприниматель. Он продал бизнес-партнёрам долю и формально выиграл: деньги, свобода, новые проекты. Только он пришёл и сказал, глядя в пол:
— Я не могу. Меня бесит, что они там теперь без меня. Я хочу зайти и сказать: «стоп». А я больше не имею права.
И потом, почти по-детски, с тяжёлым выдохом:
— Если я не главный… то кто я?
Вот эта фраза — и есть «падение небожителя» в чистом виде. Не про тщеславие. Про идентичность: когда твой статус был твоей опорой, а опору вынули, и ты слышишь пустоту под ногами.
Поэтому да, в таких историях люди «не могут остановиться». Потому что остановиться — это признать: контроль ушёл. А признать — значит встретиться с унижением, стыдом, утратой образа, который держал тебя десятилетиями.
Мой клуб поддержки “За ручку” и записи вебинаров : https://samburskiy.com/club
Запись на консультацию: https://t.me/samburskiy_office