Все главы здесь
Глава 64
Вечером третьего дня Степан причалил к берегу, долго возился с лодкой, привязывая ее покрепче к коряге, потом закинул за плечи мешок с гостинцами — тяжелый, туго набитый, — и пошел через лес к Приюту. Шел неторопливо, но уверенно, зная дорогу, ступая широко, не таясь.
Лес уже начал темнеть, и между стволами тянулись длинные сумеречные полосы. Где-то впереди хрустнула ветка — сухо, осторожно, не по-звериному.
Степан остановился, прислушался.
Меж деревьев мелькнула тень. Кто-то шел, но не так, как ходят по делу, — крадучись, сбавляя шаг, будто прислушиваясь не к лесу, а к самому себе.
— Эй, Антип! — окликнул Степан громко, узнав парня.
Тень дернулась.
Антип словно споткнулся на месте, резко обернулся, и в этот миг стало видно, как побелело у него лицо. Он стоял, прижав руки к бокам, будто не знал, куда их деть, и глаза бегали — от Степана к лесу, к тропе, назад.
На секунду показалось — сейчас рванет.
Но Антип выдохнул, шагнул навстречу и кое-как собрал на лице улыбку — натянутую, ненастоящую.
— А… это ты, Степа, — проговорил он, стараясь, чтоб голос звучал обычно. — Я ужо… думал, ты не придешь севодни.
Степан прищурился, мешок поправил на плече.
— А ты чевой тут крадесси? — спросил просто.
Антип плечами пожал, глаза отвел:
— Да так… вышел. Жду тебе.
— А-а-а, — протянул Степан после короткой паузы. — Ну, пойдем, коли так. Вот он я за вами, как обещалси, как велено было — трое ден.
И они пошли рядом, бок о бок, по тропе, где шаги их звучали по-разному: один — прямо и тяжело, другой — с задержкой, будто все еще оглядывался, даже когда смотрел вперед.
Во двор приюта вошли вместе. Степан уверенно, широко шагая, будто здесь ему все было давно знакомо и привычно, улыбнулся, снял картуз, поклонился в пояс, поздоровался со всеми разом, кивнул, засмеялся.
За плечами у него был мешок, и сразу стало ясно — не с пустыми руками приехал. Тут же во дворе он начал раскладывать прямо на лавке пироги, еще теплые, сало, молоко в бутылях, творог, масло — все аккуратно, по-хозяйски завернуто.
— Вот мать велела кланятьси! — смущаясь, приговаривал Степа.
Во двор вышли все — Митрофан, Марфа, дед Тихон оторвался от своей сети, а ребятишки облепили Степана, радостные, шумные, потому что он, смеясь, стал доставать из мешка сладких петушков на палочках, ярких, леденцовых, каких в деревне днем с огнем не сыщешь.
— Откуда ж это? — изумилась Марфа, разглядывая леденец, будто диковинку.
Степан махнул рукой легко, будто дело пустяковое:
— Батя в город ездил, — сообщил он просто.
Ребятишки уже сосали сладости, липкими руками держались за палочки, смеялись, а Степан стоял среди них высокий, довольный, и казалось, что ему нравится это внимание, нравится быть желанным, нужным, доставившим долгожданную радость. И эта радость была настоящая, шумная, деревенская, как бывает редко и потому запоминается надолго.
Настя во двор не вышла, будто что-то удержало ее в хате, будто там, среди родных голосов и радости, ей и места не было, и она осталась возле Гали, хлопотала тихо, без суеты, помогала собирать нехитрые пожитки, перекладывала пеленки, поправляла узелки, а сердце ее все время тянуло к люльке, где спал младенчик, теплый, розовый, чужой и уже будто свой.
И так жалко ей стало расставаться с ним, что ком в горле поднялся, потому что за эти дни она привыкла к его дыханию, к его тихому сопенью, к тому, как он сжимает крошечные пальчики, словно держится за жизнь всерьез, по-взрослому, и Галя, заметив это, вдруг сама заговорила тише, почти исповедально.
— Эх, я уж Ваней зову яво… само как-то вышло.
Потом замялась, вздохнула и добавила, не поднимая глаз:
— Антип хочеть Егором назвать, у честь бати своева. А мене страшно… страшно, Настя, звать свое дитятю именем покойника.
Настя перекрестилась быстро, будто отводя беду, и младенца перекрестила.
— И то правда… — тихо согласилась она. — Не к добру.
Помолчали. Потом Настя все же спросила, осторожно, как по тонкому льду ступая:
— А када ево батя помер?
— Давно уж, — ответила Галя и плечи ее как будто опустились. — Местя с ево мамкой угорели. Антипа и ево братовьев бабка подымала.
И тут она вдруг понизила голос до самого шепота, наклонилась ближе:
— Бабка померла… а братовья в остроге. Оба.
Настя отпрянула, будто ее холодом обдало.
— За што? — вырвалось у нее.
Галя поджала губы, отвернулась:
— Не знай, — сказала коротко, и сразу стало ясно, что сказала она больше, чем следовало, и дальше — ни слова.
Настя больше не спрашивала. Только поправила одеяльце у младенца, погладила его по теплой головке и подумала, сама не зная отчего, что не все в этой семье ладно и не все, что видно, — правда.
Галя вышла из хаты уже собранная — платок повязан аккуратно, на лице усталость еще держалась, но глаза светились тихо, по-матерински. На руках у нее был сын — укутанный, теплый, притихший, будто и сам чуял, что сейчас его понесут в мир.
Антип шагнул к ней сразу, как только увидел. Остановился на миг, словно не решаясь, потом улыбнулся — неловко, широко, так улыбаются люди, у которых радость больше, чем они сами.
— Ну, здравствуй, — сказал он глупо и ласково разом, и к жене, и к младенцу сразу.
Галя кивнула, прижалась к нему плечом — осторожно, будто все еще боялась, что боль вернется, и Антип вдруг понял, как она слаба, как много на нее выпало за эти дни. Он протянул руки:
— Дай… дай подержу.
Взял младенца неловко, прижимая слишком близко, потом испугался, отодвинул, снова прижал, глядел на него во все глаза, словно не верил, что это и правда его сын. Младенец сморщился, тихо хрюкнул, но не заплакал.
Лукерья покачала головой, прищурилась:
— Эх ты… держи-то крепче, не из стекла жа он.
А дед Тихон засмеялся добродушно, широко, по-стариковски:
— Ничевой, — сказал он. — Научитси. У всех сперва руки деревянныя.
Потом посмотрел на Антипа пристально, с прищуром, будто шутя, будто между делом:
— Ну што, Антип… запомнил дорогу-то? Вскорости снова приедете, однако.
Все поняли, что он имеет в виду. Марфа хмыкнула, Настя улыбнулась, а Галя смущенно опустила глаза.
— Не, покамест погодим.
А вот Антип вдруг вздрогнул, будто его окликнули ночью в лесу. Лицо его на миг стало жестким, настороженным, и ответил он слишком быстро, почти торопливо:
— Нет. Не запомнил. С чевой ты узял, дед?
Сказал — и тут же будто пожалел. Переступил с ноги на ногу, крепче прижал ребенка, взгляд отвел, тишком посмотрел на Степу, тот глядел на него прямо и с прищуром.
Дед Тихон только усмехнулся, ничего не сказал — да и не надо было.
А Антип стоял, чувствуя, как под рубахой липнет спина, потому что знал он: дорогу запомнил. Не просто запомнил — выучил, меток наставил. И лес его уже знал.
И от этой мысли радость его вдруг потускнела, будто тень прошла по солнцу.
Марфа тут же принялась хлопотать — не суетясь, а по-хозяйски, будто все это делала уже сотый раз. Достала из кладовки мешочек с сушеными грибами, добавила ягод — клюквы да черники, из погреба вяленую зайчатину, плотную, темную, с крепким запахом дыма и соли.
— Усе у хозяйстве Дашке сгодитси, — приговаривала она, укладывая все бережно, как клад.
Дед Тихон тем временем вывел Ворона, запряг не спеша, проверил подпруги, погладил коня по шее. Погрузили узлы, подсадили Галю с ребятенком, Антип сел рядом, бережно придерживая жену, Степан сел с дедом на облучок, и тронулись — тихо, без лишних слов.
Колеса скрипнули раз, другой — и двор опустел.
Хата вдруг стала большой и пустой. Настенька осталась одна. Постояла посреди, прислушалась — и тишина ударила в грудь так, что дыхание на миг перехватило. Грустно ей стало — и оттого, что Степка теперь чужой, женатый, и оттого, что младенчика увезли, к которому она уже прикипела сердцем, хоть и старалась себе в том не признаваться.
Подошла к лавке, где еще недавно лежал малыш, провела ладонью по доске. В углу еще стояла люлька, покачивалась слегка, будто по памяти.
В эту минуту вошла бабка Лукерья. Глянула — и сразу все поняла, скорее почуяла. Насупилась, губы поджала.
— Не привыкай к робятенкам, — сказала строго, без ласки. — Низя. Не твои они.
Настя опустила голову, кивнула — слова были верные, да оттого еще больней.
А бабка отвернулась, пошла к печи, будто дело у нее срочное нашлось, и только про себя подумала: «Вскорости у тебя робята будут… Не свои — свои».
Продолжение
Татьяна Алимова