Поминки по Нине Марковне прошли тяжело, но как-то буднично. Словно все собравшиеся — пара соседок, дальняя родственница из Тулы да бывшие коллеги с завода — просто отбывали повинность. В квартире пахло корвалолом, пирогами и той особой, въедливой пылью, которая появляется в доме, где долго и мучительно угасал старый человек.
Елена, как обычно, крутилась юлой. Подать, убрать, налить, выслушать.
— Отмучилась, — вздыхала соседка тетя Валя, поправляя черный платок. — И сама отмучилась, и вас освободила. Три года лежала, почитай. Памятник тебе, Леночка, надо ставить при жизни.
Елена лишь слабо, вымученно улыбалась. Она не чувствовала ни скорби, ни облегчения. Только свинцовую, беспросветную усталость. Три года жизни были вычеркнуты из календаря. Три года она мыла, кормила с ложечки, меняла памперсы, слушала бесконечные капризы и проклятия свекрови.
— Ленка! Подушку поправь! Руки-крюки!
— Ленка, ты мне суп пересолила, смерти моей хочешь!
Игорь, муж, в эти моменты обычно исчезал. «У меня сердце слабое, Лен, я не могу на это смотреть», — говорил он и уходил в гараж или закрывался на кухне с кроссвордами. А сын Дима, которому уже стукнуло двадцать пять, вообще появлялся раз в месяц — в день пенсии бабушки.
— Мам, ну ты потерпи, — говорил Дима, брезгливо морщась от запаха лекарств. — Бабушка старенькая. Зато квартира у нас какая! Центр, «сталинка», потолки три метра! Сделаем ремонт, я сюда перееду, а вы с отцом на дачу, как хотели…
Ради этого и терпела. Ради Димы. Ради того, чтобы у единственного сына был старт, которого не было у них с Игорем. Эта трешка на проспекте была их главным семейным капиталом, их «священной коровой», ради которой Елена положила свое здоровье и нервы.
Когда последние гости разошлись, Игорь, расстегнув ворот черной рубашки, налил себе полную рюмку водки. Лицо его раскраснелось.
— Ну всё, Лена, — выдохнул он. — Земля пухом, конечно, но… теперь заживем. Я уже узнавал: заявление нотариусу надо подать до полгода, но чем раньше, тем лучше. Оформим всё на меня, я единственный наследник, а потом дарственную на Димку напишем. Или сразу на него? Как думаешь?
Елена мыла посуду, чувствуя, как горячая вода обжигает руки, стертые хлоркой до цыпок.
— Игорь, давай не сегодня. Девять дней всего. Душа еще здесь.
— Да брось ты эти суеверия! — Игорь махнул рукой. — Жизнь продолжается. Ты, кстати, мамину комнату начни разбирать. Тряпки эти старые — на помойку. Мебель тоже. Димка всё современное хочет.
Визит к нотариусу состоялся через неделю. Игорь надел свой лучший костюм, который с трудом сходился на животе, и всю дорогу в такси рассуждал о ценах на недвижимость.
— Миллионов двадцать, не меньше, Лен! Ты представляешь? Мы с тобой миллионеры, по сути.
Нотариус, строгая женщина в очках с толстой оправой, встретила их сухо. Она долго перебирала бумаги, потом подняла глаза на Игоря.
— Игорь Петрович, вы единственный сын Нины Марковны Савельевой?
— Единственный, — гордо кивнул Игорь. — И наследник первой очереди.
— Да, по закону — безусловно, — нотариус сняла очки. — Но есть завещание. Оно было составлено Ниной Марковной полгода назад. На дому. Всё оформлено по правилам, дееспособность подтверждена.
Игорь замер. Улыбка сползла с его лица, как плохо приклеенная маска.
— Какое завещание? Мама не ходила никуда. Она лежачая была! Лена, ты знала?
Елена растерянно покачала головой. Полгода назад… Она тогда уезжала на неделю хоронить свою тетку в область. Свекровь оставалась с сиделкой. Неужели тогда?
— «Я, Савельева Нина Марковна... завещаю все свое движимое и недвижимое имущество, включая квартиру по адресу…, гражданке Вересовой Полине Андреевне, 1996 года рождения».
В кабинете повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как гудит лампа дневного света.
— Кому? — прохрипел Игорь. — Какой еще Вересовой? Это ошибка. Кто это?
— Я не могу разглашать личные данные наследницы, кроме того, что указано в завещании. Вам знаком этот человек?
— Нет! — рявкнул Игорь, вскакивая со стула. — Это аферистка! Это какая-то… сиделка? Ленка, ты кого нанимала, когда уезжала?
— Агентство присылало женщину, Галину Ивановну, ей лет шестьдесят было, — прошептала Елена, чувствуя, как леденеют ноги. — Игорь, я не знаю никакой Полины…
— Это мошенничество! — орал Игорь, брызгая слюной. — Мать была не в себе! Она была на препаратах! Мы оспорим! Я судебно-психиатрическую экспертизу закажу! Посмертную! Я эту Вересову в порошок сотру!
Домой они возвращались в гробовом молчании. Игорь был страшен. Он то багровел, то бледнел, хватался за сердце.
— Ты! — вдруг зашипел он на жену уже в прихожей. — Это ты недоглядела! Ты с ней сидела! Как она могла нотариуса вызвать? Кто пустил?
— Игорь, я была на похоронах тети Вали. Ты же сам сказал — поезжай, я присмотрю, — тихо ответила Елена. — Ты был здесь? Или ты тоже ушел?
Игорь отвел глаза.
— Я… я на работе был. К отчету готовился. Сиделка была. Значит, сиделка и подсунула! Сговор! Точно сговор!
Весь вечер Игорь кому-то звонил, консультировался с юристами, орал в трубку, обсуждая, как признать мать невменяемой. А Елена тихо зашла в комнату покойной свекрови.
Здесь всё еще стоял тот самый запах. Тяжелый, сладковатый. Елена села на кровать, где три года переворачивала тяжелое тело свекрови. За что? Почему Нина Марковна так поступила? Она ведь любила внука, Димочку. Или только делала вид?
Полина Вересова. Имя крутилось в голове. 1996 год рождения. Девушке тридцать лет. Кто она?
Елена начала механически перебирать вещи в прикроватной тумбочке, которую Игорь приказал «выкинуть на помойку». Старые рецепты, очки, пустые блистеры, стопка носовых платков. На самом дне, под подшивкой газет «Здоровье», лежал старый фотоальбом в потрепанной бархатной обложке.
Елена открыла его. С черно-белых страниц смотрела молодая Нина Марковна, маленький Игорь на велосипеде, Игорь-пионер, Игорь в армии…
А вот фото, которое было спрятано за обложку. Оно выпало Елене на колени.
На снимке, датированном маем 1995 года, стоял молодой Игорь. Красивый, с модной тогда стрижкой, в джинсовой куртке. Он обнимал девушку. Не Елену.
Девушка была совсем юная, хрупкая, в простеньком ситцевом платье в горошек. Она смотрела на Игоря с таким обожанием, что у Елены защемило сердце. Но главное было не это. Главное — это отчетливо видный округлившийся живот девушки под тонкой тканью. Она была беременна. Срок был большой, месяцев семь.
Елена перевернула фото. Знакомым, острым почерком свекрови было выведено:
«Надя Вересова. Прости нас, Господи, грешных».
У Елены потемнело в глазах. 1995 год.
В мае 1995 года они с Игорем уже подали заявление в ЗАГС. Свадьба была назначена на июль. Игорь тогда красиво ухаживал, дарил цветы, говорил, что Елена — его первая и единственная любовь. Он рассказывал, что до нее никого серьезного не было.
А в это время где-то была Надя Вересова. Беременная от него.
Пазл в голове Елены складывался с пугающей скоростью, и картинка выходила уродливая.
Игорь. Ее Игорь. Примерный семьянин, который на каждом застолье поднимал тост за «семейные ценности».
Елена вспомнила разговоры свекрови перед смертью. В бреду Нина Марковна часто шептала: «Наденька, не приходи… Я виновата… Мы все виноваты…» Елена думала — это старческое. А это была совесть.
В завещании — Полина Вересова. 1996 год рождения.
Это дочь. Внебрачная дочь Игоря, рожденная той самой Надей. Свекровь знала. Молчала тридцать лет, покрывала сына, но перед смертью решила искупить вину.
Ночь Елена провела без сна. Игорь храпел рядом, раскинув руки, а она смотрела в потолок и чувствовала, как внутри неё разрастается холодная пустота. Тридцать лет жизни. Тридцать лет она верила, что у них крепкая, честная семья.
Утром, едва Игорь ушел на работу (он торопился к адвокату), Елена начала искать. В старой телефонной книжке свекрови, на букву «П», она нашла номер, записанный карандашом: «Полина (маникюр)».
Елена знала, что свекровь никогда не делала маникюр у мастера. Она сама стригла себе ногти до самой болезни.
Руки дрожали, когда она набирала номер.
— Алло? — голос был молодой, звонкий, но усталый.
— Здравствуйте. Полина?
— Да, это я. Вы записаться хотите? Я сейчас только на дому принимаю, у меня ребенок маленький…
— Нет, Полина. Я не на маникюр. Я… я по поводу Нины Марковны Савельевой.
На том конце повисла тишина. Долгая, напряженная.
— Вы от Него? — голос девушки изменился, стал жестким и испуганным. — От Игоря Петровича? Я ему сказала: я ничего не буду подписывать. Бабушка так решила.
— Нет, я не от Игоря. Я его жена. Елена. Нам нужно встретиться. Пожалуйста...
Они встретились через час в сквере, недалеко от станции метро, на окраине, где жила Полина.
Когда Елена увидела её, сомнений не осталось. Те же скулы, тот же разрез глаз. Только глаза эти были не наглыми, как у Игоря, а глубокими, печальными. Полина катила перед собой старую, скрипучую коляску.
— Вы пришли просить, чтобы я отказалась? — сразу спросила Полина, не глядя на Елену. — Бабушка говорила, что вы придете. Она говорила, вы хорошая женщина, только слепая.
Елена села на скамейку, чувствуя, как подгибаются колени.
— Расскажи мне, — попросила она. — Расскажи мне всё. Я ничего не знала. Клянусь.
Полина вздохнула, поправляя одеяльце на спящем малыше.
— А что рассказывать? Мама моя, Надя, приехала из деревни учиться. Полюбила вашего мужа. Он ей горы золотые обещал. А когда она забеременела, он испугался. Сказал, что ему карьера нужна, а не пеленки. Что у него невеста есть — дочь «большого человека». Вы, то есть.
Елена закрыла глаза. Да, её отец тогда работал в администрации. Он и устроил Игоря на первое хлебное место, он и квартиру помог выбить. Игорь женился не на ней. Он женился на карьере и прописке.
— Он выгнал маму из общежития, — продолжала Полина ровным голосом, в котором не было истерики, только застарелая боль. — Сказал: если кому вякнешь — убью. Она уехала к тетке в барак. Там я и родилась. Мама умерла рано, сердце надорвала. Я в интернате росла, потом тетка забрала. Бабушка Нина нашла меня три года назад. Сама нашла. Плакала, прощения просила. Говорила, что Игорь — её крест, что она воспитала чудовище.
— Почему она не сказала мне? — прошептала Елена.
— Боялась. Боялась, что вы бросите Игоря, и семья развалится. Она ведь до последнего «фасад» держала. А квартиру отписала мне, потому что знала: Димка ваш и так не пропадет, у него родители есть. А у меня — никого. И сын у меня больной, нам жилье нужно сухое, теплое.
Полина повернулась к Елене.
— Вы меня ненавидите?
Елена посмотрела на эту уставшую молодую женщину в дешевой куртке. На её сына — своего, получается, внука.
— Нет, — твердо сказала она. — Я ненавижу себя. За то, что была слепой.
Вечером дома состоялся военный совет.
Игорь сидел за кухонным столом, обложенный бумагами. Рядом сидел Дима, жуя бутерброд.
— Короче, план такой, — вещал Игорь, размахивая вилкой. — Адвокат сказал, шансы есть. Главное — навалиться всем миром. Ленка, слушай сюда. Завтра идем к психиатру, который маму наблюдал. Ты должна сказать, что у нее были провалы в памяти. Что она называла тебя чужими именами. Что она жаловалась на голоса. Поняла?
Дима поддакнул:
— Да, мам. И еще надо сказать, что эта Вересова приходила и давила на нее. Типа угрожала. Мы это в суде используем как аргумент о принуждении.
Игорь довольно хмыкнул:
— Точно! Сынок дело говорит. Мы из этой т.в.а.р.и котлету сделаем. Она сама прибежит отказную писать, лишь бы не посадили. Квартира наша будет, Лен! Сделаем ремонт, заживем!
Елена стояла у плиты. Она смотрела на спины своих мужчин. Мужа, который тридцать лет назад перешагнул через беременную девочку ради выгоды. И сына, который вырос его точной копией — циничным, жадным, готовым оболгать мертвую бабушку ради квадратных метров.
Они обсуждали, как уничтожить Полину. Как отобрать у нее единственное, что дала ей жизнь — справедливость.
Елена медленно вытерла руки полотенцем. Она нащупала в кармане то самое фото.
— Я не буду этого делать, — сказала она тихо.
Голоса за столом смолкли. Игорь медленно повернулся.
— Чего? Ты что сказала?
— Я сказала, что не буду лгать. Нина Марковна была в здравом уме. Она знала, что делает. И Полина ей не угрожала.
— Ты что, .... ку-ку? — Игорь побагровел, жила на его шее вздулась. — Ты на чьей стороне, але? Мы деньги теряем! Тридцать миллионов! Ты хочешь их подарить какой-то проходимке?
— Она не проходимка, Игорь, — Елена подошла к столу и положила перед мужем фотографию. Тот самый снимок 1995 года.
— Посмотри. Узнаешь?
Игорь опустил взгляд. Секунда, другая. Его лицо начало менять цвет — от красного к мертвенно-бледному. Он узнал.
— Откуда это у тебя? — прохрипел он.
— Из маминого альбома. Она всё хранила, Игорь. И письмо тоже. Где она пишет, как ты выгнал Надю. Как ты женился на мне из-за папиных связей.
Дима переводил взгляд с отца на мать, ничего не понимая.
— Пап, это кто? Какая Надя?
Игорь вскочил, опрокинув стул.
— Ты… ты рылась в вещах? Я же сказал всё выкинуть!
— Ты боялся, да? — Елена смотрела на него с ледяным спокойствием, которого сама от себя не ожидала. — Боялся, что правда вылезет? Полина — твоя дочь, Игорь. Твоя плоть и кровь. А ты хочешь её засудить? Хочешь объявить мошенницей?
— Она мне никто! — заорал Игорь, и в его голосе прорвался животный страх. — Это ошибка молодости! Я не просил её рожать! А ты… Ты, значит, предала меня? Снюхалась с этой д.р.я.н.ь.ю?
— Это ты меня предал, — отрезала Елена. — Тридцать лет назад.
— Ах так… — Игорь сузил глаза. — Ну тогда слушай меня внимательно. Если ты откроешь рот в суде не так, как я сказал… Если ты вякнешь про эту фотку или про дочку… Ты пожалеешь. Я тебя голой на улицу вышвырну. Ты никто в этой квартире, ты здесь прописана только! Я тебе устрою ад.
Дима встал рядом с отцом.
— Мам, ты реально загоняешься. Ну, гульнул батя по молодости, с кем не бывает? Это же не повод хату терять. Отдай фотку. Не дури.
Елена посмотрела на сына. В его глазах не было ни сочувствия, ни стыда. Только холодный расчет. Он уже выбрал сторону. Сторону силы и денег.
Она была одна. В собственной квартире, в собственной семье, она была абсолютно одна против двух хищников.
— Я не отдам фото, — сказала Елена, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — И я пойду в суд. Но скажу я там правду.
Игорь шагнул к ней, занося руку.
— Отдай сюда!
Но вдруг он опустил руку и, страшно ухмыльнувшись, кивнул сыну:
— Дим, закрой дверь на ключ. И забери у матери телефон. У нее, кажется, нервный срыв. Из дома она не выйдет, пока не подпишет нужные бумаги.
Елена метнулась к выходу, но путь ей преградил собственный сын. В его глазах не было жалости.
— Прости, мам, — сухо бросил он, вырывая у нее мобильный. — Но отец прав. Ты никуда не пойдешь.
Елена оказывалась в заложниках у собственной семьи.
И теперь ей нужно не просто выиграть суд, но и физически выбраться из квартиры, где муж и сын готовы на всё ради наследства...