— Леночка, ну кто так лук режет? Ты же его душишь, а не режешь! — голос тети Вали перекрывал даже шум вытяжки, работающей на пределе возможностей. — Дай сюда нож, смотреть больно. Городские, одно слово… Руки-крюки.
Я стояла посреди собственной кухни, прижимая к груди папку с непроверенными контрольными работами, и чувствовала, как левый глаз начинает предательски дергаться. Время — семь утра. Воздух в квартире был тяжелым, пропитанным запахом жареного сала, перегара дяди Коли и дешевого табака. На моем любимом дубовом столе, где раньше стояла ваза с цветами, теперь красовалась трехлитровая банка с мутным рассолом и гора очисток.
— Тетя Валь, — я попыталась вдохнуть, чтобы голос не сорвался на визг. — Я просила не жарить сало по утрам. У меня аллергия на этот запах. И Сереже на работу, ему нужна белая рубашка, а она теперь пахнет… столовой.
— Ой, не выдумывай! — отмахнулась грузная женщина в моем старом халате, который я собиралась выбросить еще год назад. — Мужика кормить надо, а не твоими йогуртами пичкать. Вон он у тебя какой тощий. Ешьте, давайте, пока горячее!
В дверях появился Сережа. Мой интеллигентный, тихий муж, который за последний месяц превратился в тень. Он молча налил себе кофе, стараясь не смотреть на дядю Колю, который, сидя в майке-алкоголичке, с аппетитом хрустел огурцом и смотрел новости на полной громкости.
— Доброе утро, — буркнул муж.
— Какое ж оно доброе, зятек? — хохотнул дядя Коля. — Крыша-то в деревне сама себя не починит, а тут вы со своими кислыми минами.
«Крыша». Это слово эхом отозвалось в моей голове. Ровно тридцать два дня назад раздался звонок, который превратил нашу уютную, выстраданную ипотечную «трешку» в филиал ада на земле.
Началось все безобидно, как это всегда и бывает. Позвонила троюродная тетка мужа из области. Плакала в трубку так, что сердце сжималось. Ураган, мол, шифер сорвал, дом заливает, жить невозможно. «Пустите, родненькие, на пару деньков, пока бригаду найдем да материалы закупим».
Мы с Сережей переглянулись. Мы люди воспитанные, советской закалки — разве можно родню в беде бросать? Тем более, «пара дней».
— Конечно, приезжайте, — сказала я тогда, подписывая себе приговор.
Они приехали с тремя огромными клетчатыми сумками. В одной — банки с соленьями (половина из которых потекли в коридоре), в другой — вещи, в третьей — какая-то непонятная утварь.
— Мы ненадолго! — заверяла тетя Валя, расцеловывая меня в обе щеки. — Вот только крышу подлатаем…
Первые три дня мы терпели. Это было даже забавно — такой колорит. Но потом «бригада не ехала», «материал дорожал», «дожди мешали». Неделя сменялась другой.
Наш привычный уклад рухнул. Тетя Валя оккупировала кухню, переставив все баночки со специями «как удобно людям», а не «по-дурацки». Дядя Коля занял гостиную и большой телевизор. Вечерами, когда мы с мужем хотели просто посидеть в тишине после работы, нам приходилось слушать истории про то, как «Галка из сельсовета спилась» и почему «в городе жизни нет».
Но самое страшное было не в шуме. А в том, как бесцеремонно, сантиметр за сантиметром, они отъедали наше личное пространство.
— Лен, у нас порошок закончился, — заявила тетя Валя через неделю, высыпав остатки моего дорогого геля для стирки мембранных курток на половые тряпки.
— Так купите, магазин в доме, — не выдержала я.
— Да ты что! Там цены — грабеж! Мы ж пенсионеры, нам экономить надо на ремонт.
И я молчала. Покупала порошок, продукты, мясо (дядя Коля без мяса не мог), оплачивала выросшие втрое счета за воду. Я же «хорошая». Я же не могу выгнать стариков на улицу.
Ситуация накалилась в четверг.
Я вернулась с работы раньше обычного — отменился последний урок. Голова раскалывалась. Мечтала только об одном: лечь в горячую ванну с пеной и забыть про существование родственников.
Войдя в квартиру, я услышала странный шум из нашей спальни. Дверь была приоткрыта.
На моей кровати, на моем ортопедическом матрасе, сидела тетя Валя. Перед ней была разложена моя косметика. Она держала в руках баночку крема за пять тысяч рублей — подарок мужа на годовщину, который я берегла как зеницу ока.
— Хорошая мазь, жирная, — бормотала она, густо намазывая крем… на свои потрескавшиеся пятки.
Мир перед глазами пошатнулся.
— Что вы делаете? — мой голос прозвучал так тихо, что я сама его не узнала.
Тетя Валя вздрогнула, но банку не выронила.
— Ой, Ленка! Напугала! Да вот, пятки сохнут, сил нет. А у тебя тут столько тюбиков, думаю, не убудет.
— Это крем для лица. Он стоит как половина вашей пенсии.
— Да больно надо! — фыркнула она, закрывая крышку. — Химия сплошная. Вот у нас в деревне сметаной мажут…
Я вышла из комнаты, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Ноги сами понесли меня на кухню, где дядя Коля разговаривал по телефону. Он не слышал, как я вошла.
— Да..., хороший вариант, Витек. Двушка, ремонт есть. Хозяева скидывают двести тысяч. Нет, мы еще тут. А что нам? Живем бесплатно, кормят вкусно, Ленка дура безотказная, муж её — тюфяк. Мы так за пару месяцев на первоначальный взнос сыну накопим, раз на гостиницу тратиться не надо. Крыша? Да какая крыша, ха-ха! Стоит дом, никуда не делся…
Я замерла. Внутри что-то оборвалось. Щелкнуло.
Значит, никакой крыши? Значит, мы — просто бесплатная ночлежка? «Дура безотказная»?
Вечером за ужином царила привычная атмосфера. Тетя Валя критиковала купленную мною колбасу, дядя Коля чавкал супом. Сережа сидел, уткнувшись в тарелку, стараясь быстрее доесть и сбежать.
— Сереж, — громко сказала я, откладывая вилку. Звон прибора о тарелку заставил всех замолчать. — Как думаешь, сколько стоит съем квартиры в нашем районе?
Муж поднял удивленные глаза.
— Ну… тысяч сорок, наверное.
— А гостиница?
— Лен, ты чего? — нахмурилась тетя Валя, почуяв неладное.
— Я к тому, — я посмотрела прямо в глаза «бедной родственнице», — что за тридцать два дня мы сэкономили вам около ста тысяч рублей. Плюс питание. Плюс коммуналка. Итого — сто пятьдесят тысяч. Неплохой вклад в квартиру для вашего сына Вити, правда?
Дядя Коля поперхнулся супом. Лицо тети Вали пошло красными пятнами.
— Ты… ты о чем это? — просипел дядя.
— Я слышала ваш разговор, — я чеканила каждое слово. — Про крышу, которой не нужен ремонт. Про то, что я «дура», а муж мой — «тюфяк». Про то, как удобно жить за наш счет.
Повисла звенящая тишина. Даже телевизор, казалось, притих.
— Да как ты смеешь подслушивать?! — взвизгнула вдруг тетя Валя, вскакивая со стула. Стул с грохотом упал. — Мы — родня! Мы к вам со всей душой! Ну, приврали немного, так ради сына же! Ради кровиночки! А ты… куском хлеба попрекаешь?
Она перешла в наступление. Лучшая защита — это нападение, старая деревенская тактика.
— Мы пожилые люди! Нас уважать надо! А ты, Сережа, чего молчишь? Твою жену тут бесы попутали, а ты сидишь?!
Сережа медленно встал. Я сжалась, ожидая привычного «Лен, ну не начинай».
Он посмотрел на свои руки, потом на красное лицо тетки, на перепуганного дядю. И вдруг расправил плечи. Впервые за месяц он казался хозяином в своем доме.
— Собирайтесь, — тихо сказал он.
— Что? — опешила тетя Валя.
— Собирайтесь. Вон отсюда. Сейчас же.
— Сереженька, ночь на дворе! Куда мы пойдем?!
— В гостиницу. С деньгами, сэкономленными на нас, вы можете позволить себе «Люкс». У вас час.
— Да вы… Да мы проклянем! Ноги нашей здесь не будет! Хамы! Зажрались в своем городе! — кричала тетя Валя, бегая по квартире и швыряя вещи в сумки. Она сгребла с полки в ванной все мыло, прихватила полотенца, даже попыталась забрать ту самую банку с огурцами.
Мы с мужем стояли в коридоре, держась за руки, и молча наблюдали за этим цирком. Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире наступила тишина. Не давящая, не тяжелая, а звенящая, чистая тишина.
Я сползла по стене на пол, прямо в коридоре. Ноги не держали. Сережа сел рядом и обнял меня.
— Прости меня, — шепнул он мне в макушку. — Я правда был тюфяком. Боялся обидеть родню. А обижал тебя.
Я посмотрела на закрытую дверь. На полу осталась грязная лужа от их ботинок. Но это была просто грязь. Её можно смыть.
— Знаешь, — усмехнулась я, чувствуя, как отпускает напряжение. — Тетя Валя забыла свои пятки до конца намазать. Крем-то она с собой прихватила.
Мы рассмеялись. Смеялись до слез, до коликов в животе. Это был смех очищения.
Мы заплатили высокую цену за этот урок — месяц жизни, нервы и баночку крема. Но мы купили нечто более важное. Право говорить «нет». Право жить в своем доме по своим правилам. И понимание, что родная кровь — это не всегда те, кто по ней родня, а те, кто тебя бережет.
Завтра я поменяю замки. На всякий случай.