— Ты посмотри на это! — его голос, обычно бархатный и снисходительный, сейчас резал, как осколок стекла. Он не кричал. Он изрыгал слова с ледяной, отточенной яростью. — Ты просто посмотри! Ты специально? Ты специально это сделала?
Я стояла посреди гостиной, в центре его идеального мира. Белый ковер, на который я боялась капнуть даже водой. Хромированные полки с коллекцией хрустальных бокалов, что никогда не знали вкуса вина. И чернильное пятно. Маленькое, с ноготь мизинца, но ядовито-яркое, предательское. От моего нового фломастера для этикеток. Я всего лишь хотела подписать рассаду на балконе.
— Я… я выведу. Сейчас же, — мои губы еле слушались. Я кинулась к кухне за растворителем.
— Не трогай! — он схватил меня за запястье. Его пальцы были холодными и сухими. — Ты всё испортишь. Ты всегда всё портишь. Твоё присутствие здесь — это уже пятно. Понимаешь?
Я понимала. Я понимала каждый день последних семи лет. Но в тот миг что-то внутри, долго и терпеливо копившееся, тихо щёлкнуло. Как замок на чемодане, который наконец решили собрать.
Он видел это. Увидел, как потух последний огонёк попытки извиниться в моих глазах. И это, кажется, разозлило его больше всего. Его страх — панический, животный страх бедности, грязи, не идеальности — накрыл с головой.
— Я устал, — прошипел он, и его лицо, такое тщательно выбритое и ухоженное, исказила гримаса настоящего отвращения. — Я устал от твоего вечного «ой», от твоего запаха дешёвого мыла, от твоих жалких попыток что-то сделать. Ты не вписываешься. Ты — брак.
Он отпустил мою руку и сделал шаг назад, будто отряхиваясь от прикосновения.
— Убирайся, вонючая!
Фраза повисла в стерильном воздухе комнаты. Не крик, а констатация. Как будто он выносил вердикт неудачному проекту. Витрине, которая не привлекает покупателей.
Я не плакала. Я посмотрела на пятно. Потом на него. На его кричаще-дорогой шелковый халат, купленный в бутике, где он работал, со скидкой, о которой он всем рассказывал как о великой победе. На его взгляд — холодный, оценивающий, лишённый даже капли того тепла, что бывает в глазах у людей, когда они смотрят на живое.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Я убираюсь.
Мне понадобилось двадцать минут. Ровно. Я не стала метаться, не стала хватать всё подряд. Я взяла свою старую спортивную сумку, ту самую, с которой приехала сюда когда-то. Положила в неё три пары джинсов, несколько футболок, нижнее бельё, косметичку. Папку с документами, которая всегда лежала на моей стороне комода. Ноутбук. Зарядки. Со дна шкафа я достала маленькую коробочку из-под обуви. В ней не было обуви.
Он наблюдал. Стоял у камина, который никогда не топился, скрестив руки на груди. На его лице было выражение глубокого удовлетворения. Он наводил порядок. Удалял неудачный элемент из композиции.
На пороге я остановилась и обернулась. Мои глаза сами нашли её — маленькую, дубовую, чуть потрёпанную винную пробку. Она лежала под консолью, закатившись в угол ещё с того вечера, когда я попробовала принести домой бутылку рислинга. Её тут же выбросили, назвав «пакетированным пойлом». Но пробка укатилась и осталась. Как я.
Я не стала её поднимать. Просто запомнила.
Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Не хлопнула. Его мир был тихим, стерильным, лишённым резких звуков и запахов.
Мой новый мир пах сыростью, краской и надеждой. Именины у тёти Гали, моей крёстной, которая как раз сдавала комнату в своей старой трёхкомнатной квартире на окраине. Комната была крошечной, с видом на ветхие гаражи, зато с отдельным входом с кухни. И стоила сущие копейки.
— Живи, родная, — сказала тётя Галя, оставляя на столе тарелку с горячими пирожками. — Отоспись. Очухайся.
Я очухивалась неделю. Спала по двенадцать часов в сутки. Потом начала выходить на балкон — тот самый, общий, заставленный банками с солениями и ящиками с землёй. Тётя Галя была заядлой огородницей в условиях бетонных джунглей.
— Вот это — томаты «Бычье сердце», — деловито объясняла она, — а это — огурцы-корнишоны. Поливай, если что. Мне на дачу уезжать, к сыну.
Она уехала, оставив меня на хозяйстве. И мир, который раньше был размером с салонную лампу и узор на ковре, вдруг распахнулся. Соседи, запах жареного лука из других квартир, гулкий звук лифта, дети, гоняющие во дворе мяч. Жизнь. Настоящая, пахнущая, шумная.
Я устроилась на работу. Не карьеру — работёнку. В небольшой частный питомник комнатных растений, что находился в двадцати минутах езды на автобусе. Обрезка, полив, пересадка. Мои руки, отвыкшие от чего-то настоящего, с жадностью впились во влажную землю. Здесь ценилось не умение молчать и не пачкать ковёр, а внимание, терпение, знание, когда полить, а когда оставить в покое.
По вечерам, в своей комнатке, я наконец-то достала ту самую коробочку. В ней не было обуви. В ней лежали смятые бумажки. Чеки. Не мои. Его. Валентин был педантичен: сохранял все платёжные документы, особенно на «статусные» покупки. А потом, насладившись моментом приобретения, скомкав и выкидывал их в мусорное ведро на кухне. Я же, с какой-то давней, необъяснимой даже для себя бережливостью, вынимала их, разглаживала и складывала в коробку. Может, думала когда-нибудь составить бюджет? Или просто хотела иметь доказательство его трат — на дизайнерские безделушки, на бессмысленно дорогую технику, на свою коллекцию.
Коллекцию вина.
Это была его слабость, его главная инвестиция, как он считал. В специальном климатическом шкафу в гостиной стояли ряды бутылок с помпезными этикетками: бордо, Бургундия, итальянские супер-Тосканы. Он почти никогда их не открывал — ждал «особого случая» или пока они «наберут ценность». Но любил показывать гостям, любил рассказывать о каждом экземпляре, заученно повторяя термины из глянцевых журналов.
Я разложила перед собой чеки, связанные с винами. Он покупал их в одном месте — в элитном винном бутике «Кларет», с которым, кажется, сотрудничал по работе. Суммы завораживали. За одну бутылку — полторы моих зарплаты в питомнике. За другую — три.
И вот тут моё второе я, то самое, которое я годами прятала под маской легкомысленной дурочки, подняло голову. Я была винный энтузиаст. Не сноб, не коллекционер, а именно энтузиаст. Любитель. Это началось ещё в институте, с работы в кафе, где добрый шеф-повар учил меня разбираться в винах, давал пробовать, объяснял. Потом были книги, форумы, поездки на маленькие винодельни в Крым. Для Валентина это хобби было таким же «дешёвым» и немодным, как моё мыло. Однажды я принесла домой бутылку крымского «Пино-Гри», над которой он искренне смеялся. После того вечера я замолчала. Надолго.
Теперь, глядя на чеки, я включала ноутбук. Открывала сайты аукционов, форумы коллекционеров, базы данных. Сравнивала года, производителей, номера партий с тех, что были пробиты на чеках.
Первая же бутылка, за которую он отдал сумму с четырьмя нулями, оказалась скандальным поддельным миллезимом. Её история вовсю гуляла по специализированным чатам три года назад. Вторая, «редчайшее бургундское», по этикетке и году должна была быть из региона, где в тот год весь урожай погиб от града. Третья… Четвёртая…
К утру у меня перед глазами плыли строки. Я не была стопроцентно уверена — нужна была экспертиза. Но мои знания, моё чутьё, подкреплённое фактами из открытых, но не лежащих на поверхности источников, кричали: коллекция, его гордость, его «вложение» — в лучшем случае, смесь дорогого, но не стоящего таких денег вина с откровенными подделками. В худшем — просто красивые бутылки за безумные деньги.
Панический страх бедности заставлял его гнаться за статусом. А статус, как ему казалось, купить просто. И его купили. Нагло, цинично, зная его слабость.
Я сидела и смотрела на распечатанные чеки, лежащие рядом с распечатками форумных тредов и новостных заметок о винных аферах. Прагматизм, моя истинная суть, холодно и чётко выстраивал логическую цепь. Его «инвестиция» была пустышкой. Его мир — фасадом. И он выгнал меня за пятно на ковре, сам живя в гигантской, дорогостоящей подделке.
Но что я могла сделать с этим знанием? Прийти и сказать? Он бы не поверил. Он бы обвинил меня в зависти, в глупости. Нужно было что-то большее. Что-то, что не говорило, а показывало.
Я вспомнила про ту самую пробку. Про свой рислинг. Про его фразу: «Это не для тебя. Ты не понимаешь».
А я понимаю. Куда лучше, чем ты.
План рождался медленно, по кусочкам. Я связалась с ребятами с одного уважаемого форума винных любителей, объяснила ситуацию (без имён, только факты и номера с этикеток). Мне помогли — нашли контакты настоящего эксперта, бывшего сотрудника лаборатории при институте виноделия, который вышел на пенсию и теперь подрабатывал частными консультациями. Я отнесла ему… не вино, конечно. А всё те же данные, фотографии этикеток, копии чеков. За скромное вознаграждение он провёл кабинетное исследование и дал письменное заключение с печатью: высокая вероятность того, что как минимум пять из двенадцати представленных на проверку бутылок — подделки, ещё три — вина низкого качества, искусственно «состаренные» и проданные в разы дороже реальной стоимости.
У меня было оружие. Но стрелять им в лоб не хотелось. Это было бы слишком по-валентински: громко, показно, скандально. Мне нужно было что-то иное. Тихое. Неотвратимое. Прагматичное.
Я написала ему сообщение. Ровно через три недели после моего ухода.
«Валентин, мне нужно забрать оставшиеся мои вещи. Их немного. Я могу приехать завтра в 18:00, когда тебя не будет. Оставь, пожалуйста, ключ у консьержки. Я верну его ей».
Он ответил почти мгновенно: «Хорошо. Не задерживайся. И не трогай ничего лишнего».
Его тон даже в тексте был таким же, снисходительным. Он был уверен, что я приползу, заберу свои жалкие тряпки и исчезну навсегда. Что я — то самое «лишнее», что уже убрали.
На следующий день в 17:55 я была у нашего — его — дома. Консьержка, тётя Люба, молча протянула мне ключ. В её глазах читалась жалость, которую она тут же спрятала.
— Спасибо, — сказала я ей и впервые за долгие годы улыбнулась ей по-настоящему.
Квартира встретила меня ледяной тишиной. Всё было на своих местах. Безупречно. Стерильно. Я прошла в спальню. Мои «жалкие тряпки» — пара свитеров, несколько книг, старый альбом с фотографиями — лежали сложенными на кровати. Он даже не удосужился положить их в пакет.
Но я приехала не только за этим.
Я взяла из кладовки большие синие Ikea-мешки. Те самые, в которые мы когда-то складывали старые вещи для благотворительности. И начала работать. Спокойно, методично, без единого лишнего движения.
Я вынула из шкафов его костюмы. Дорогие, с иголочки. Аккуратно сложила их стопками. Рубашки. Брюки. Дорогущие рубашки polo, которые он коллекционировал. Положила всё в мешки.
Я прошла в ванную. Дорогие флаконы с лосьонами, кремы для лица, стайлинги. Кисти для бритья из серебра. Всё — в отдельный мешок.
Из кабинета — дизайнерский настольный набор, портфель из крокодиловой кожи (поддельный, как я теперь подозревала), коллекция дорогих ручек.
И, наконец, гостиная. Климатический шкаф. Я открыла его. Прохладный воздух пахнул пылью и надеждой. Я доставала бутылку за бутылкой, заворачивая каждую в несколько слоёв пузырчатой плёнки. Это была самая тяжёлая часть — не физически, а морально. Каждая бутылка была памятником его заблуждению.
Когда всё было упаковано, я вернулась в спальню и положила поверх своей стопки вещей два конверта. В первом — копия экспертного заключения. Во втором — аккуратная подборка чеков на вино с выделенными графами «сумма». И короткая записка, написанная моим ровным, неженским почерком: «Твои инвестиции. Возможно, хоть это принесёт тебе реальную пользу».
Я погрузила мешки в грузовой лифт. Потребовалось три поездки. Тётя Люба смотрела на это с открытым ртом, но не спросила ни слова.
Во дворе, у мусорных баков, в чистом, хорошо освещённом месте, я и развернулась. Не рядом с гниющими отходами, а чуть поодаль, на асфальте. Я выложила его вещи. Не вывалила, а именно выложила. Костюмы — аккуратной стопкой. Рядом — мешок с рубашками. Рядом — бьюти-арсенал. Портфель и ручки. И, как венец композиции, в центр — бутылки, завёрнутые в пузырчатую плёнку, с прикреплёнными скотчем копиями экспертизы. Сверху на стопке костюмов я положила те два конверта.
Это была не свалка. Это была инсталляция. Выставка. Тихая, немая, леденяще-справедливая демонстрация сути вещей. Его вещей.
Я отнесла ключ тёте Любе.
— Спасибо, — сказала я снова. — Всё.
Я уезжала на такси, когда увидела в окно его машину. Он подруливал к дому, уверенный и гладкий. Моё сердце не дрогнуло. Прагматик внутри меня лишь отметил: «Расчёт верен. Время совпало».
На следующий день он, конечно, нашёл всё. Я узнала об этом от общей знакомой, которая со смехом рассказывала: «Ох, Валя, ты представить не можешь! Твой Валентин чуть с ума не сошёл! Он орал на всю округу, что его ограбили, вызывал полицию! А полиция приехала, посмотрела на эти аккуратные стопки… Говорят, мол, это не кража, гражданин. Это вам вещи вынесли. И экспертизу какую-то приложили. Он потом всё в свою машину пихал, красный как рак, все соседи смотрели! Потом, слышала, он в этом бутике «Кларет» скандал закатил, чуть ли не до суда хочет доводить…»
Я слушала и поливала тёти Галины томаты на балконе. Солнце пригревало спину. В кармане лежала та самая, найденная под консолью, винная пробка. Я так и не выбросила её в тот день. А сейчас достала, покрутила в пальцах. Дубовая, тёплая, настоящая.
Она пахла жизнью. Не идеальной картинкой, а настоящей, сложной, иногда терпкой, но живой жизнью. Я подошла к краю балкона и бросила пробку в ящик с землёй, где зеленели всходы базилика. Пусть будет. На память.
А потом я зашла внутрь, села за ноутбук и открыла сайт вечерних курсов. «Виноделие для начинающих. Теория и практика». Нажала «Записаться».
Мне было тридцать восемь. У меня была маленькая комната, работа с растениями, которая приносила удовольствие и какие-никакие деньги. И было новое, тихое, никому не нужное для показухи знание — о вине, о земле, о том, как отличить настоящий вкус от поддельного. И огромное, незнакомое пока пространство впереди, которое было только моим.
И это было самое дорогое, что у меня когда-либо было.
ВАШ ЛАЙК И КОММЕНТАРИЙ самые лучшие подарки для меня
