Жил-был во мне тихий, прозрачный пруд. В нём отражалось небо, качались кувшинки, и вода была такой чистой, что видно было каждую песчинку на дне. Это было моё спокойствие.
А рядом жили те, кого я любила. И у них внутри бушевали бури. Не их вина — просто так сложились их небеса. Грозы беспокойства, ураганы паники, мелкий, но противный дождь вечного «а что, если…».
Я любила их. И когда они приходили ко мне с тучами на лице, я открывала свою дверь настежь. Я сажала их на берег своего пруда и слушала. А они рассказывали мне о своей грозе. Подробно. С чувством. И чем больше они говорили, тем больше я… начинала смотреть не на них, а на своё небо.
И вот что происходило.
Они говорили: «Мир рушится!»
И в моём чистом пруде появлялась первая рябь.
Они шептали: «Всё пропало, выхода нет».
И рябь превращалась в мелкую, нервную зыбь.
Они сжимали кулаки от бессилия: «Я не справлюсь!»
И вдруг мои кувшинки начинали дёргаться, как в предчувствии шторма. Вода мутнела. Песок на дне поднимался. Я уже не видела дна.
Я заражалась. Не злобой, нет. Состраданием? Да, но каким-то лихорадочным. Их тревога становилась моей. Их буря начинала бушевать уже внутри моего пруда. А они, выговорившись, иногда даже уходили чуть спокойнее. А я оставалась. С мутной, взбаламученной водой. С собственной зарождающейся грозой в груди, которую я теперь не могла объяснить, ведь моё-то небо было чистым.
Я думала, что так и надо. Что любовь — это впитать боль другого, как губка. Пока однажды не обнаружила, что я — переполненная, тяжёлая, солёная от чужих слёз губка, которую никто не отжимает. И мне нечем больше впитывать. Только разливаться вокруг.
И тогда я узнала странную истину: чтобы помочь тонущему, нельзя прыгать в воду, если ты не спасатель. Надо подать спасательный круг, оставаясь на твёрдой земле.
Я стала учиться быть этой «твёрдой землёй». Это было сложнее, чем казалось.
Когда ко мне теперь приходят с бурей, я не бегу сразу на берег своего пруда, чтобы вместе смотреть, как небо заволакивает. Я сначала крепко стою на ногах. Дышу. Чувствую землю под собой. И говорю своему пруду: «Спокойно. Это не твоя погода. Ты можешь остаться чистым».
А потом я смотрю на человека. И вместо того чтобы вслушиваться в каждую молнию его паники, я слушаю его. Не историю про грозу, а того, кто испуган. И мой голос становится не эхом его тревоги, а чем-то другим. Тихим. Ровным. Как ровное дыхание.
Я не говорю: «Успокойся, всё ерунда!» (это всё равно что кричать в ураган).
Я говорю: «Я с тобой. Дыши. Вот так, со мной. Раз, два».
Я не заражаюсь зыбью. Я становлюсь якорем.
И происходит чудо. Когда в ответ на бурю встречаешь не новую бурю, а тихий берег, куда можно выплыть, — шторм начинает терять силу. Он встречает сопротивление не в виде страха, а в виде присутствия. Твёрдого, спокойного, несокрушимого.
Мой пруд научился оставаться прозрачным. Он отражает чужое грозовое небо, но сам не становится им. Он говорит: «Я вижу твою тучу. Она страшная. Но посмотри — я всё ещё здесь. Я держу твоё отражение. И я не расплываюсь».
Это и есть та самая «прививка» — не от любви, а от созависимости. Любить — не значит растворяться в тревоге другого. Это значит быть другим полюсом. Тихим. Надёжным. Чтобы у того, кто в панике, было за что ухватиться. Чтобы он знал: в мире есть место, где шторм не властен. И это место — ты.
Так я теперь и живу. Не как губка, а как скала с тихой гаванью. Бури всё ещё приходят ко мне — ведь я люблю людей, а у людей бывают бури. Но они теперь уходят, оставляя на моём берегу не хаос, а усталое, но целое судно. А мой пруд к утру снова чист и спокоен. Потому что я наконец-то выучила самый главный закон экологии души: чтобы очищать воду, сам надо оставаться чистым источником.