*(рассказ ужасов и мистики на фоне крестьянского бунта в Челябинской губернии).
Дорогие читатели, это первая история из цикла "Городские Легенды", очень нервных и впечатлительных, просьба не читать.
Историческая справка:
"Между 1917 и 1923 гг. Урал являлся ареной стремительно развивавшихся драматичных событий, одним из эпицентров Гражданской войны и её опустошительных последствий. Боевые операции Красной гвардии против восставших оренбургских казаков начались в ноябре 1917 г. — за полгода до начала полномасштабной и всероссийской Гражданской войны. Лишь поздним летом 1919 г. благодаря успехам Красной армии регион вновь попал под формальный контроль большевиков. Однако неофициально Гражданская война на Урале продолжалась: вместо мира в регион пришли военно-коммунистический террор и крестьянская война 1920–1921 гг., которая в момент кульминации в начале 1921 г. значительно превосходила масштабы «антоновщины» — настоящей крестьянской войны в Тамбовской губернии".
Более подробная история старого северо-восточного кладбища:
***
2025 год. Июль.
Двое людей гуляют по парку "Дружба", они улыбаются, смеются, всё хорошо, пока девушка резко не замирает.
-Ксю, ты чего?, - спрашивает её молодой человек.
-Не знаю, но я вдруг поняла, что хочу уйти, - девушка посмотрела в глаза своему спутнику - Мне страшно, я чувствую смерть.
-Опять твои штучки, всё думаешь бабкины ведьмовские корни проснулись, - парень улыбается, нет он не думает, что его подруга обманывает, он точно видел, что она может, но парк-то чем не угодил.
-Не смешно, ты же знаешь, - она с опаской смотрит по сторонам - Я должна понять, чувствую это важно.
-Как скажешь, с тобой одни приключения, а я думал у нас отпуск от твоих проклятых мест, урочищ и борьбы со злом, - парень берёт подругу за руку - Куда идём?
-Я в архив, ты библиотеку, - девушка сразу становиться серьёзной - Потом встречаемся в нашей кофейне.
-Есть мой генерал, - шутя встаёт по стойке парень.
Они расходятся в разные стороны, это не баловство, у них охота, а они сталкеры за древними артефактами и проклятиями. Очередная тайна, что же они смогут найти?
Челяба, неизвестный год до н.э. древние племена.
Челяба — древний котлован, окружённый горами. В котлован стекает вода, стекает дым, стекает кровь. А горы — как обод чаши: что ни прольёшь, всё остаётся внутри, не выветривается, не забывается. Древние народы знали цену земли и горных духов, они почитали их и уважали, но время шло, люди менялись и стали забывать старых богов, принимая новых, как забыли и о том, какая опасность может их поджидать...
Челябинская губерния, 1920 год. Станция Челябинск.
Урал давно изменился, и уже не был таким диким, в нём всё развивалось, но не всегда в лучшую сторону. Железная дорога прорезала котлован, как шрам. По ней в двадцатом году приходила власть — и уходила власть. По ней шли эшелоны с хлебом, которого никто не видел; с солью, которой никто не пробовал; с людьми, которых никто не звал. Днём по путям стучали колёса, ночью — стучали зубы. Говорили: в волостях бунтуют. Не «бунтуют» даже — поднимаются, как поднимается весной вода. Продотряды выметали из деревень зерно подчистую: «для фронта», «для города», «для революции». А деревня отвечала по-своему: прятала ямы с хлебом, уходила в лес, нападала на конные разъезды, резала проводников, жгла волостные правления. В губернии ходили слухи про «зелёных» — не белых и не красных, а тех, кто хотел, чтобы их оставили в покое. И чем сильнее давили, тем гуще становился лес. В Челябинске власти не хватало на всё сразу. В уездном исполкоме сидели люди с красными повязками и серыми лицами, писали приказы и сводки, а за окнами — город, переполненный беженцами, бывшими фронтовиками, вдовами, беспризорниками. На вокзале ночами спали вповалку, и иногда утром находили замёрзшего — как будто он просто уснул и не проснулся.
В конце марта в город прибыл младший командир Андрей Савельев — из тех, кто успел повоевать и с белыми, и с беглыми, и уже не знал, где кончается война и начинается спокойная жизнь. Ему вручили бумагу:
«Командировать в волости к югу от Челябинска для содействия продразвёрстке и подавления бандитизма».
Подпись, печать. Всё как положено.
— Порядок наведёшь, — сказал начальник уезда Козлов, человек с сухой шеей и глазами, которые не моргали лишний раз. — Там кулак поднял голову. Там попы шепчут. Там беляки остатками шарят. Твоя задача — помочь продотряду, укрепить волисполком, выявить зачинщиков. Понятно?
Андрей кивнул. Было понятно: снова идти туда, где людям нечего есть, и объяснять, что они должны отдать последнее. Он уже ненавидел себя и всё начальство, но выбора не было, попробует договориться и тут, не он, так придут и те, кто силой возьмут. Пошёл отдыхать с дороги, да смотреть временное пристанище, куда его определили под жительство.
Той же ночью он впервые услышал шёпот...
Казарма была в бывшем складе. Под полом — земля, сырость. Когда погасили лампу, тьма стала плотной, как войлочная шинель. Андрей лежал, глядя в потолок, и вдруг услышал — не шаги, не скрип, не мышиное шуршание. Шёпот. Тонкий, настойчивый, будто кто-то перебирал сухую солому.
И слово в нём повторялось одно:
— Жа…тва…нач...л...сссь
Он поднялся, подошёл к щели в стене. За городом темнели курганы — старые насыпи, которых тут было много ещё с далёких времён. Их обходили, как обходят пьяного в переулке: не потому что страшно, а потому что неприятно, не принято, будто от них пахнет чем-то нехорошим, проклятым. Шёпот шёл оттуда. Из низины, где весной вода стояла в лужах, а летом трава росла густая, как шерсть, а иногда всплывали и останки. Так он и промаялся почти до утра, неизвестное ранее ощущение опасности и страха, мешали успокоится и уснуть. Утром Андрей спросил у дежурного:
— Курганы… что там?
Тот сплюнул:
— Старьё. Скифы, татары, башкиры, тюрки и чёрт их знает кто ещё. Бабы говорят, что там «земля не спит», мол древние горные ведьмы проснулись. А я скажу: у нас тут голод и тиф, вот и всё.
Андрея ответ устроил, может местная пацанва решила поиздеваться, мстят обидчикам, кто последний кусок отбирает. Казалось бы, можно выдохнуть и забыть, но к полудню в штаб пришла женщина. Она вошла без стука, будто ей открыла не дверь, а сама нужда. Платок низко на лоб, руки в трещинах, взгляд — прямой, тяжёлый. В комнате сразу стало теснее.
— Ребёнок пропал, — сказала она. — Ваня. Семь лет. Из нашей деревни. Вышел к колодцу — и нет.
— У вас бандиты… — начал писарь с неохотой посмотрев на вошедшую.
Женщина ударила ладонью по столу так, что подпрыгнула чернильница.
— Не бандиты. Земля взяла.
Начальник уезда Козлов поднял бровь:
— Ты кто такая?
— Марфа Кочергина, — ответила она. — Из Охотничьей. Там, где низина и курганы с лесами.
Андрей встал, всё же ребёнок это человек, стоит попробовать найти, может так доверия заслужит у крестьян и они охотнее пойдут на договорённость с ним:
— Где исчез?
— У низины, — сказала Марфа. — Там теперь шёпот. Он зовёт. И если вы думаете, что это сказки, то вы просто не слышите. А мы слышим.
Козлов раздражённо отмахнулся:
— В губернии бунт, женщина. У нас продразвёрстка. У нас вооружённые шайки. А ты про шёпот. Сколько вас учить-то можно уже, всё это бабкины сказки.
Марфа посмотрела на него так, будто на столе лежал кусок мяса, который пытается говорить.
— Война пришла по железу, — сказала она. — Железо разрезало землю. Земля проснулась. И мы начали отвечать.
— Чем отвечать? — спросил Андрей.
Марфа не отвела взгляда.
— Ритуалами. Чтобы земле было чем насытиться, кроме наших детей. Чтобы она брала тех, кто разоряет, но вам всё мало иродам.
В комнате повисла тишина. Тишина была не человеческая — как перед грозой.
Козлов побледнел:
— Ты что несёшь? Это контрреволюция. Это… мракобесие, да я с тобой знаешь, что сделаю, да ты, да я, да ты у меня на дыбу пойдёшь.
— Это страх, — сказала Марфа. — И память. Вы думаете, земля — просто грязь? Земля — это то, в чём лежат ваши мёртвые. А если мёртвым не дают покоя, они начинают ходить.
Андрей почувствовал холод под рёбрами, он слышал от нескольких солдат о том, что на Урале земля проклята, они были в лечебнице их разум был повреждён.
— Я пойду, — сказал он - Мракобесие или нет, а ребёнка найти надо.
Козлов сжал губы:
— Возьмёшь двоих. И винтовки. И смотри у меня… без самоуправства.
Марфа усмехнулась:
— Винтовки против земли — смешно.
Козлов только зло прорычал, Андрей и Марфа вышли из кабинета и отправились туда, где пропал мальчик.
К деревне Охотничьей они вышли под вечер, да далеко ей пришлось идти, чтобы сообщить о пропаже и связи для них никакой. Андрей взял двух красноармейцев: Колю Мельникова — молодого, горячего, с глазами, которые ещё не успели потускнеть, и Литвина — старого фронтовика, молчаливого, с привычкой смотреть в землю, будто там ответы. Деревня встретила их не враждой — пустотой. Дворы были закрыты, собаки не лаяли. На окнах — тряпки вместо стёкол. Люди выглядывали из-за заборов и прятались, как будто от них можно было заразиться.
— Продотряд был? — спросил Андрей старика, который стоял у колодца.
Старик плюнул в снег:
— Был. Увезли уже всё, что могли. А нам что? Нам — ямы копать уже надобно. Да не те, что вы думаете, ироды.
Андрей ничего не ответил и подал знак своим, чтобы не лезли, это просто старик. Марфа только усмехнулась и покачала головой, женщина повела их к низине. По дороге Андрей видел следы бунта: обгоревший дом волостного писаря, сломанную вывеску «Волисполком», на заборе — углём нацарапано: «ХЛЕБ НАШ - ЗЕМЛЯ НАША». На улице — пустая телега, в которой валялась красная повязка, уже грязная, как тряпка для пола.
— В лес ушли? — спросил Андрей.
Марфа кивнула:
— Мужики ушли. Кто с ружьём, кто с вилами. Потому что если отдать всё — дети умрут. А если не отдать — вы придёте с винтовками. Вот и выбирай, куда бежать.
— А ты почему не ушла? — спросил он.
— Потому что кто-то должен держать дом, — сказала Марфа. — И потому что я слышу землю. Не все слышат, меня ещё мать с бабкой обучили.
Низина лежала впереди, как тёмное пятно. Курганы вокруг неё стояли кольцом, будто сторожа. Трава была примята, хотя ещё лежал снег, и снег здесь был грязнее — как будто его кто-то перемешал с пеплом и грязью.
Литвин остановился.
— Слышите? — спросил он.
Шёпот был здесь. Не громкий — наоборот, тихий, но такой, что от него хотелось почесать кожу. Он лез в уши и дальше, за уши, в голову.
— Жа…тва… жа…тва…
Коля поднял винтовку:
— Кто там?!
Ответа не было. Только шёпот стал чуть ближе.
Марфа подошла к одному из курганов. На его склоне был выложен камнями круг. Внутри круга земля была тёмной, будто её поливали. Андрей наклонился — запах ударил в нос: железо, сырое мясо, дым.
— Кровь, — сказал Литвин.
Марфа не отрицала.
— Мы кормили, — сказала она тихо. — Чтобы не брала наших.
— Кого кормили? — Андрей старался говорить ровно.
Марфа посмотрела в низину:
— Землю.
Коля выругался:
— Вы людей резали?!
— Людей и так режут, — ответила Марфа. — Вы — по приказу. Они — по голоду. Земля — по старому.
И тогда Андрей понял, что здесь война - не просто война. Здесь война стала частью чего-то древнего, что лежало под ногами и ждало, пока его потревожат. Сразу в голове вспомнил крики того красноармейца, что Урал забрал его душу, что он теперь не найдёт покоя, как он кричал и метался, а потом умер, но стали хоронить, а тело пропало. Тогда решили, что мародёры или психи какие, но теперь был не уверен.
Из темноты донёсся тонкий, детский смех.
Марфа вздрогнула:
— Это он.
Они обогнули курган.
Мальчик стоял босиком на снегу, в одной рубашке. Лицо — спокойное, как у спящего. Глаза — широко открытые, но пустые, будто смотрят сквозь людей.
— Ванечка! — Марфа бросилась к нему.
Мальчик улыбнулся:
— Тётя Марфа… земля сказала, что вы долго. Она ждала и теперь будет расплата.
Андрей почувствовал, как внутри всё сжалось, он хотел схватить мальчишку, но не успел.
— Ваня, пойдём домой, — Марфа протянула руки.
Мальчик сделал резкий шаг назад — и земля под ним провалилась. Не осыпалась, не треснула — раскрылась, как рот. Чёрный провал был живым: края его шевелились, засыпаясь обратно. Изнутри поднялся запах сырой могилы и чего-то сладкого, гнилого. Шёпот стал многоголосым.
— Жа…тва…
Из провала поднялась рука — костлявая, с землёй под ногтями. Потом вторая. Потом лица — одно за другим. Они были облеплены глиной, но в них угадывались черты: мужики, солдаты, женщины. На одном — обрывок белого погона. На другом — красная звезда на гимнастёрке. Земля не разбирала, кто за кого, ей было плевать. И они не кричали. Они шептали — потому что у мёртвых нет голоса, кроме шороха земли.
Красноармеец не выдержал, у него затряслись руки и молодой Мельников выстрелил. Пуля ушла в провал без звука, как в воду, но на этом нечто не остановилось. Земля под ногами Коли стала мягкой, она потянула его вниз, как тесто тянется за рукой.
— Товарищ командир! — закричал он.
Андрей схватил его за ремень, Литвин — за рукав. Они выдернули Колю, но на сапоге остались отпечатки пальцев — будто кто-то изнутри сжал кожу, да так сильно. Марфа стояла, не двигаясь. Она смотрела туда, где исчез мальчик.
— Он жив? — спросила она.
Из провала донёсся детский голос — уже не детский, а как будто через мокрую тряпку:
— Я… здесь… тётя…
Марфа шагнула вперёд.
Андрей схватил её за руку:
— Поздно. Это уже не он. Я в этом не понимаю и не хочу верить, но ты же сама видишь.
-У меня кроме него никого нет, - женщина готова была прыгнуть следом.
-Нет, подожди, он не хотел бы такого для тебя, - Андрей боялся, что и эта женщина сейчас умрёт страшной смертью - Я не знаю, что это и как, но нужно бороться, я тоже сирота, обещаю, что помогу, чем смогу, - Савельев взял её за руку, аккуратно отступая от непонятного явления.
Марфа повернулась к нему. В её глазах была ясность и решимость, а это страшнее истерики, она последний раз посмотрела туда, где был её Ванечка.
— Тогда сделай так, чтобы больше никто не ушёл туда, — сказала она. — Железо — это рана. Закройте рану.
— Взорвать путь? — Андрей понял сразу.
Марфа кивнула:
— Пока земля голодная — она будет брать. А голод просыпается, когда её тревожат: копают, режут, тянут по ней железо, проливают кровь. Вы тревожите каждый день. Война даёт ей крови, я пыталась и Ваня, мой Ванюша поплатился за это.
Марфа говорила тихо, из глаз потекли дорожки слёз, она понимала, что Ваня больше не вернётся, проклинала себя, что не уберегла, попыталась вмешаться и вот, земля и её покарала. Она хотела помолиться за его душу, чтобы пробить древнее проклятье, но не успела. Шёпот усилился. Из провала начали выбираться фигуры — не до конца, как ростки, но уже с руками, уже с плечами.
Литвин прошептал:
— Это неприкаянные. Их не отпустили. Их… держат.
И Андрей вдруг почувствовал: это не просто «мертвяки». Это голод. Голод земли, в который вплелись человеческие обиды, казни, братская кровь, не отпетые могилы, раскопанные курганы. И этот голод учился — на их ритуалах, на их страхе.
— Уходим! — крикнул Андрей.
Они отступили, но шёпот шёл за ними до самой деревни, как будто земля тянула нитку, проверяла их путь. Бежали из последних сил, чтобы спастись, как так вышло, что же тут за земля?
Марфе он велел идти к нему в казарму, а Литвину за ней смотреть, чтобы глупостей не сделала и не сиганула в след за племянником. Мальчонку было жаль до боли в сердце, он себе этого замешательства никогда не простит, но понять с чем он столкнулся, как вообще такое понять. Андрей никогда не был идиотом и понимал то, что он увидел - реально, а значит тут происходит, что-то более страшное, чем война. К ритуалам он относился скептически, но видел, как бабки могли лечить, заговаривать, да и в домовых верил, но не думал, что увидит нечто подобное.
Ночью Андрей не пошёл в штаб. Он пошёл к путейцам — тем, кто жил у полотна, кто знал, где слабое место насыпи. С ним был Мельников, Коля сидел в углу, дрожал и не мог снять сапог: боялся увидеть, что под кожей обуви.
— Это саботаж, — сказал путеец, молодой парень с чёрными от угля руками. — За такое — трибунал.
— Если не сделать, — ответил Андрей, — трибунал будет не нужен. Тут никто не останется живым.
Он не мог объяснить словами, но видел в глазах людей: они тоже слышали шёпот. Не все, но достаточно, Андрей просто показал на Литвина, кто-то усмехался, что их бабки старыми проделками с девкой запугали, а вот кто-то явно понимал, что тут происходит, но молчал, хотя страх в их глазах был, значит они уже видели, но не сказали никому. Спор был до хрипоты, но Савельев дал слово, что всё берёт на себя, пусть считают его психом, пусть расстрел, но он должен спасти людей. Под утро они заложили взрывчатку под насыпь у низины. Взрыв был глухой, как удар по мокрой земле. Полотно разорвало, шпалы взлетели, железо скрутило в узлы. И в тот же миг котлован содрогнулся. Шёпот поднялся волной — теперь не зовущий, а злой, как скрежет зубов.
— Жа…тва…
На мгновение Андрей увидел — не глазами, а как вспышку в голове: курганы раскрываются, как нарывы, и из них выходят тени, и идут вдоль полотна, туда, где люди. Потом всё стихло. Стихло так резко, что стало страшнее. Народ скопом собрался и решил покинуть это место, а этот Савельев, пусть сам всё объясняет как хочет. Около казармы стояла Марфа, она выглядела потерянной и очень уставшей, женщину не красила тяжёлая работа, а горе и вовсе заставило её постареть мгновенно, на чёрной косе появились седые пряди. Марфа стояла молча, смотрела на дым.
— Теперь придут за вами, — сказала она. — Люди.
— Пусть, — ответил Андрей. — Это хотя бы люди.
Марфа покачала головой:
— Люди хуже. Они не знают меры.
-Пусть, - ответил Андрей - Я сделал, что мог.
Карательный отряд пришёл через два дня. Не «отряд» даже — целая команда: конные, с пулемётом на санях, с комиссаром, который говорил громко и правильно, как по бумаге. С ними был представитель ЧК — маленький человек с холодными глазами. Его звали Гурьев. В деревню вошли, как в чужой дом: не снимая сапог.
— Саботаж на железной дороге, — сказал комиссар. — Срыв снабжения. Помощь бандитам. Кто ответит?
Молчание было густое, как каша.
— Савельев! — крикнул Козлов из-за спин. — Он был там. Он… он с ними говорил.
Андрей понял: его уже сдали. В штабе он был чужой, в деревне — тоже. Война не оставляла места между. Он решил бежать, чтобы предупредить Марфу, она не должна пострадать. Его схватили этой же ночью. Не в бою, в сарае, где он прятался. Связали, повели в Челябу. Марфу искали тоже, но она ушла — как уходят те, кто знает тропы, Андрей был рад, что успел её предупредить и взял с неё обещание, что она будет жить за них двоих, за него и за Ивана.
Трибунал устроили быстро, в здании бывшей гимназии. В коридоре пахло мелом и мокрыми шинелями. На стене висел лозунг про революционную законность, а под лозунгом стояли люди с винтовками.
Суд был короткий.
— Признаёте? — спросил председатель.
— Я взорвал насыпь, — сказал Андрей. — Да.
— С какой целью?
Андрей посмотрел на лица. Они были уставшие, злые, голодные. Они хотели простого ответа: «помогал бандитам». Тогда всё понятно.
— Чтобы остановить то, что идёт из низины, — сказал он.
В зале засмеялись.
— Мракобес, — сказал Гурьев. — Суеверие. Контра через бабьи сказки.
— Это не сказки, — Андрей почувствовал, что голос его становится глухим. — Вы слышали шёпот?
— Я слышу только врагов, — ответил Гурьев. — И вижу саботаж.
Приговор был ожидаемый: расстрел. С отсрочкой — «до выяснения обстоятельств», потому что железная дорога была важна, и нужно было понять, кто ещё замешан. Андрея посадили в подвал. Там было сыро, и земля под ногами была ближе, чем стены. В первую же ночь он услышал шёпот снова. Не издалека — прямо из пола.
— Жа…тва…
И вместе с шёпотом пришло другое: запах. Сырая могила, глина, и тот сладкий гнилой дух, который бывает в местах массовых захоронений. Андрей сел, прижался к стене.
— Я же… разорвал железо, — прошептал он.
Шёпот ответил, как будто кто-то улыбнулся в темноте:
— Ты… потревожил…
И тогда он понял: дело было не в рельсах как таковых. Дело было в том, что они разбудили землю взрывом. Взорвали — значит, потревожили глубже. Разбудили голод сильнее. Он не исправил, он сделал хуже...
На третий день в Челябе случилось то, что потом списали на «бандитский налёт» и «панические слухи».
Ночью караул у склада продовольствия услышал шаги. Не конные, не человеческие — тяжёлые, вязкие, как будто кто-то шёл по мокрой глине. Караульный крикнул: «Стой!» — и выстрелил. Пуля попала. Но вместо крика был только шорох, будто рассыпали землю. Из темноты вышли фигуры.
Они были похожи на людей, но не до конца: словно их вылепили из сырой глины по памяти. У одних не было глаз — только тёмные ямки. У других лицо было гладким, как у манекена, а рот — тонкой щелью. И все они двигались одинаково: медленно, но неотвратимо, как вода. Они не нападали сразу. Они подходили к двери склада и… слушали. Как будто там, за досками, лежало то, что им нужно.
Их хлеб.
Но хлеб был для них не тот хлеб. Хлеб — это жизнь. А они были голодом, который помнил, что такое жизнь, и ненавидел её за отсутствие. Караульные стреляли. Пули входили в тела и застревали в глине, как в сыре. Фигуры падали — и тут же поднимались, потому что их держала земля. Их нельзя было убить, потому что они уже были убиты. Они ломали двери руками, которые были как корни. Доски трещали, как старые кости, а люди, люди тонули в кусках глины заживо.
Утром склад был пуст. Не потому что всё украли люди. А потому что мешки были разорваны, и зерно было высыпано на пол и… вдавлено в землю, как будто кто-то пытался накормить пол. На полу остались следы — не сапог, не босых ног. Следы были как отпечатки ладоней, много ладоней, будто кто-то ползал.
Самое страшное: возле склада нашли двоих красноармейцев. Они были живы, но седые. Глаза у них были сухие, как у стариков, все в глине, от них пахло сырой могильной землёй, только двое из шести были живы.
Один повторял одно и то же:
— Они… голодные… они… не про хлеб…
В городе началась паника. Её душили приказами, но шёпот приказами не задавишь.
Гурьев приказал:
— Курганы раскопать. Проверить. Найти схроны бандитов.
Козлов поддержал:
— Там они прячут оружие. И хлеб.
Литвин, которого привели как свидетеля по делу Савельева, побледнел.
— Нельзя, — сказал он тихо. — Землю нельзя тревожить.
Гурьев посмотрел на него так, будто на вошь.
— Суеверие. Приказываю. Или тоже под трибунал захотел?
-Стреляйте, но я туда не пойду, - пожилой вояка понимал, что лучше такая смерть, чем тот ад.
Литвина закрыли вместе с Савельевым, а Мельникова просто посадили с ними рядом, так как он не оправился после той ночи и не мог ничего сказать.
И приказ исполнили другие, насмехаясь над Савельевым и двумя красноармейцами, что испугались бабкиных сказок. На следующий день к низине отправили людей с лопатами, под охраной.
* * *
Марфа в это время уже была в лесу, она уговаривала Савельева пойти с ними, пусть и этих двух возьмёт, но вояки остались, чтобы дать ей и другим уйти.
Она ушла ночью, когда в деревню пришли конные. Ушла не одна: с ней были две женщины и подросток, который нёс мешок с сухарями. Они шли по оврагам, по тропам, которые знали только местные. В лесу было тихо, но тишина была обманчива: в ней слышался тот же шёпот, только слабее, будто земля разговаривала сама с собой. Марфа остановилась у старого камня — валуна, на котором когда-то, ещё «до царя», оставляли монеты и кровь петуха. Её бабка рассказывала: горы любят, когда им платят. Если не платишь — берут сами. Марфа достала нож. Посмотрела на ладонь. Сжала зубы.
— Не мою кровь им надо, — прошептала она. — Им надо то, что вы пролили.
Она не резала себя. Она высыпала на камень землю из мешочка — ту самую, с кургана, тёмную. И шёпот стал громче.
— Жа…тва…
Марфа закрыла глаза.
— Если ты голодная, — сказала она в темноту, — бери тех, кто копает тебя. Не бери детей. Не бери тех, кто не виноват, не мы тебя тревожили, мы чтили и отдавали всю душу в тебя, пощади.
И в ответ — не слова, а ощущение: земля не слушает просьбы. Земля слушает только кровь. Марфа поняла: договоров больше нет. Ритуалы, которыми они «кормили» землю, были не уздой — были приглашением. Они открыли дверь совместно с врагами, а теперь дверь не закрывалась. Она поднялась и пошла дальше, к тем, кого в лесу называли «зелёными». К бунтовщикам. Потому что теперь бороться надо было не только с продотрядами.
* * *
У курганов тем временем копали.
Лопаты входили в землю легко, слишком легко. Глина была мягкая, как свежий хлеб. Люди смеялись: «Вот видишь, никакой мистики!» Охрана курила, поглядывая на низину. Шёпот был, но его списывали на ветер. На глубине в полметра пошли кости. Сначала — мелкие, как у зверя. Потом — человеческие. Череп, облитый глиной. Рёбра. Крестик на шнурке. Пуля в кости.
— Массовое захоронение, — сказал Гурьев, когда ему доложили. — Значит, тут беляки работали. Или бандиты. Копать дальше.
И они копали дальше. На глубине метра земля стала тёплой. Не «не мерзлой» — именно тёплой, как кожа. Лопата одного из мужиков вдруг застряла, будто упёрлась в дерево. Он дёрнул — и вытащил не дерево. Он вытащил руку. Рука была человеческая, но не мёртвая: пальцы шевельнулись, как у спящего. Из-под ногтей посыпалась глина. Мужик закричал и отпрыгнул. Шёпот поднялся сразу, как будто ждал этого.
— Жа…тва…
Земля под ногами копавших дрогнула. Не треснула — вздохнула. И курган… начал открываться.
Не как яма, не как провал. Как рот, который долго был сжат, а теперь разжал губы. Изнутри пошёл пар — тёплый, сырой. Пахло могилой, кровью и чем-то древним, как запах мокрого камня в пещере, как гниль. Из кургана поднялись «ходячие».
Они не были телами — они были духами, которые земля держала в глине, как в тесте. Они шли, оставляя за собой мокрые следы, и каждый шаг был как удар в сердце. Охрана открыла огонь. Пули били в них — и проходили, оставляя дырки, из которых сыпалась земля. Но «ходячие» не падали. Они тянулись к живым. Не с ненавистью даже — с голодом.
Один из красноармейцев побежал. Земля под ним стала вязкой, как клей. Он упал, попытался подняться — и его ноги ушли в глину по колено. Он закричал, потому что почувствовал: его тянут вниз не руки, а сама земля, как зыбучий песок, как болото.
Гурьев, который приехал посмотреть раскопки, успел крикнуть только:
— Отступать!
Но отступать было поздно, они разбудили проклятье и теперь должны были положить дань. Мало кто успел сбежать, земля хотела много, ей было мало.
В тот день в Челябе люди видели на окраинах фигуры, которые стояли у заборов и смотрели в окна. Их не было слышно. Но если смотреть долго, начинало казаться, что они шепчут.
А ещё, к вечеру, в городе пропали трое беспризорников. Их искали, ругались, били по подвалам — и нашли только одну шапку, мокрую от глины. Мальчиков искать перестали, каждый начинал понимать, что здесь твориться нечто ужасное и не понятное.
* * *
В подвале трибунала Андрей услышал шум наверху — крики, беготню. Потом дверь камеры открылась.
Молодой парнишка, красноармеец, бледный, как мел, стоял в проёме, с ключами в руке.
— Товарищ командир, — сказал он. — Пошли. Пока можно.
— Ты… как? — Андрей не верил.
Парень сглотнул:
— Они курганы раскопали. Теперь… теперь всем не до тебя.
Они вышли в коридор. Там валялся убитый конвоир — не застрелен, не зарезан. Лицо у него было серое, а рот забит землёй, будто его ей кормили, как кашей.
Андрей отвернулся.
— Это… они? — спросил он.
Парень кивнул:
— Неприкаянные. Голодные. Их тревожить нельзя было.
-Я же говорил, - устало сказал Андрей - Ты жив? Знал?
-Да, но меня и слушать не стали, - солдат устало прикрыл глаза - Надо вам уходить.
Они выбрались наружу, красноармеец остался, ему ещё товарищей вытаскивать, если сможет. Город был странный: вроде всё как обычно — дым, снег, люди. Но люди двигались быстрее, оглядывались чаще. И в воздухе стоял едва уловимый запах сырой земли.
— Куда? — спросил Андрей.
— В лес, — сказал Литвин. — К Марфе. Она… она знает. Может и Коле поможет.
Оба посмотрели на Мельникова, он, как безвольная кукла просто шёл за ними, с обречённым взглядом.
* * *
Марфу они нашли на третий день — в лагере «зелёных», в еловом бору. Там были мужики с ружьями разного калибра, с охотничьими двустволками, с обрезами. У костра сидел человек с бородой и красными от ветра глазами — староста, которого теперь называли атаманом, хотя он от этого слова морщился.
— Красный пришёл, — сказал кто-то, когда увидели Андрея.
Ружья поднялись. Марфа вышла из тени.
— Он не красный, — сказала она. — Он… живой.
Она подошла к Андрею, посмотрела внимательно.
— Тебя должны были расстрелять.
— Должны, — ответил Андрей.
Марфа кивнула, будто это подтверждало её мысли.
— Значит, земля тебя пока не взяла.
— Она взяла ребёнка, троих — сказал Андрей.
Марфа не дрогнула, но лицо её стало каменным.
— Земля берёт, когда голодная, — сказала она. — И голод просыпается, когда её тревожат. А вы тревожите постоянно: лопаты, рельсы, взрывы, могилы без креста, кровь на снегу.
Атаман хмыкнул:
— Ты хочешь сказать, что это не красные и не белые? Это… земля?
— И красные, и белые — тоже, — сказала Марфа. — Потому что вы её кормите.
Андрей понял: бунт здесь уже не просто про хлеб. Бунт стал про выживание в буквальном смысле — не только от власти, но и от того, что поднялось снизу.
— Что делать? — спросил он.
Марфа посмотрела на горы, которые темнели на линии горизонта.
— Раньше горам приносили жертвы, — сказала она. — Не потому что любили кровь. А потому что знали: если не дать малое — возьмут большое.
— Ты предлагаешь… снова? — Андрей почувствовал, как горло пересохло - Да и до гор сейчас далековато, как мы доберёмся.
Марфа покачала головой:
— Поздно. Жертва работает, когда есть договор. А договор вы нарушили. Вы раскопали курганы. Вы сделали из могилы — склад.
Она подошла ближе и сказала тихо, чтобы слышал только он:
— Теперь надо не кормить. Теперь надо усыпить.
— Как?
Марфа достала из-за пазухи мешочек — такой же, как давала ему тогда, только другой.
— Соль, — сказала она. — И железо. Старое железо, которое не режет землю, а лежит в ней. Подковы, гвозди, цепи. И молитва — не к Богу, а к тишине. И главное — закрыть низину так, чтобы туда не лезли. Не копали. Не строили. Не ходили. Это не большой клочок земли, но он основной, там были могильники, целый некрополь под землёй, его нужно закрыть и усыпить.
Атаман плюнул:
— А власть? Они придут.
— Придут, — сказал Андрей. — И будут копать ещё больше.
Марфа посмотрела на него.
— Тогда ты должен сделать выбор, офицер. Ты уже раз выбрал — взорвал рельсы. Теперь выбирай снова: будешь воевать с людьми или с тем, что под ними.
Андрей понял: выбора нет. Потому что если победят люди — они продолжат тревожить землю. Если победит земля — людей не будет.
* * *
Ночью «ходячие» пришли в лес.
Не толпой — по одному, по двое, как будто пробовали. Их не было слышно, пока они не подходили близко. И тогда начинался шёпот — не в ушах, а в костях, как дрожь. Один из мужиков увидел фигуру между деревьями и выстрелил. Фигура качнулась, из неё посыпалась земля, но она не упала. Она пошла дальше.
— Не стрелять! — крикнула Марфа. — Не злить!
— А что делать?! — закричал мужик.
Марфа бросила в сторону фигуры горсть соли. Соль блеснула в лунном свете и упала на землю. Фигура остановилась. Как будто наткнулась на невидимую стену. Шёпот стал тише. Марфа сказала, не оборачиваясь:
— Видите? Они не любят соль. Соль — это граница. Это память о море, которого тут больше нет. Земля не любит то, что не её. Горы родились из океана, потом из морей, солёных и холодных, уходя, соль осталась, вода не любит кровавые жертвы, она жизнь.
Андрей смотрел и понимал: неприкаянные — те, кого не отпели, кого закопали в спешке, кого вытолкнули из жизни войной и голодом, кого против воли принесли в жертву. Их держала земля, но она же и выпускала, когда её тревожили. И выпускала не ради справедливости — они были её жнецами, кто приносил ей души тех, кто посмели её потревожить. Фигура стояла за соляной линией и шептала:
— Жа…тва…
И Андрей вдруг почувствовал: слово это не про урожай. Это про сбор. Про сбор долгов, а люди очень много задолжали...
* * *
На рассвете они пошли к низине.
Марфа, Андрей, Литвин и ещё пятеро мужиков, Николая оставили, его никто не трогал, насыпали вокруг него соли, чтобы он хоть спал спокойно, даже "зелёные" ему посочувствовали, малец совсем, а уже всё, ум считай потерял. Все, кто отправился,несли мешки соли, старое железо, и одну вещь, от которой у Андрея внутри всё переворачивалось: аленький мешок с костями — кости ребёнка, которые Марфа нашла у кургана ночью, когда никто не видел. Она не плакала. Она несла их, как несут долг.
— Зачем? — спросил Андрей.
— Чтобы вернуть, — сказала Марфа. — Земля взяла — земля должна отпустить. Но отпускает она только то, что ей вернули по имени.
У низины воздух был тёплый, хотя стоял мороз. Курганы казались ниже, чем раньше, как будто осели, прячась, заманивая. Шёпот уже не звал. Он ждал.
Марфа усмехнулась, но это было так болезненно, что каждый понимал, она близка к истерике, но держится. Они выложили вокруг провала круг из соли. В соль втыкали старые гвозди и подковы — железо, которое не ехало, не резало, а «лежало», как часть земли. Марфа шептала слова — не церковные. Слова были грубые, древние, как ругань, но в них была сила: она называла землю не «матушкой», а «голодной», не просила, а приказывала. Андрей стоял рядом и чувствовал, как под ногами что-то шевелится. Соль хрустела, да так, что хотелось чесаться и бежать. Каждый стоял на чистом упрямстве и страхе, но стояли, выдержка была на исходе и тогда из провала поднялся пар. В паре появились лица — много лиц. Они были как отражения в грязной воде. Среди них Андрей увидел мальчика. Не живого — тень мальчика, с пустыми глазами. Марфа подняла мешочек с костями.
— Ваня, — сказала она громко. — По имени. По крови. По дому. Возвращайся.
Шёпот дрогнул. На мгновение стал похож на плач. И тут же — на рык. Потому что земля не любит, когда у него отнимают. Из провала вырвалась фигура — высокая, как человек, но без лица, только с провалом вместо рта. Она ударилась о соляной круг, как о стену, и отступила, шипя шёпотом.
— Жа…тва…долллл....ггггг
Мужики отступили. Марфа не отступила. Она шагнула к кругу и бросила кости внутрь соляной линии — туда, к провалу.
— Забирай своё, — сказала она. — И спи.
И тогда земля… замерла. Не успокоилась — замерла, как зверь, который прислушивается. Шёпот стал тише. Фигуры в паре начали растворяться. Нехотя возвращаясь туда, откуда пришли. Но Андрей понял: это не победа. Это отсрочка. Пока круг цел, пока никто не копает, пока железо не режет землю — голод не выйдет на жатву. Но стоит потревожить — он заберёт.
Уходя, Андрей, ещё раз посмотрел на могильник, понимая, что главное сражение ещё впереди.
* * *
Они вернулись в лес — и узнали, что в Челябе объявили охоту. Гурьев выжил. Его не взяла земля — значит, земля его ещё не доела. Он объявил Андрея «врагом революции» и «пособником бандитов». За Марфу назначили награду: мешок муки. В голодное время это было больше, чем золото.
— Тебя сдадут, — сказал Литвин. — За муку сдадут.
Андрей кивнул. Он уже понял: люди продают не из злобы — из голода. И это был тот же голод, только человеческий. Марфа подошла к нему вечером.
— Я уйду, — сказала она. — В другие деревни. Там тоже курганы. Там тоже шёпот. Если не предупредить — раскопают, как тут.
— Тебя поймают.
— Может, — сказала Марфа. — Но если останусь — поймают точно. И ты тоже.
— А что со мной? — спросил Андрей.
Марфа посмотрела на него внимательно:
— Ты слышишь шёпот. Значит, земля тебя отметила. Ты теперь для неё… не чужой. И для людей тоже не свой, ты и я, мы везде враги для них всех.
Она протянула ему мешочек с солью и маленький гвоздь.
— Держи. Если ночью услышишь шаги — черти круг. Не большой — хоть вокруг головы. И не спи на голой земле.
Андрей взял. Гвоздь был тёплый.
* * *
Через неделю отряд ЧК вышел на след лагеря «зелёных». Не потому что был умнее — потому что кто-то продал. Мешок муки нашёлся. Ночью лес загудел: треск веток, команды, выстрелы. Мужики бежали, кто куда. Андрей бежал вместе с Литвиным. Марфы в лагере уже не было — она ушла раньше, как будто знала. Пули свистели. Но страшнее пуль было другое: шёпот. Он поднялся из земли, когда по ней побежали десятки ног. Когда упали первые тела. Когда кровь впиталась.
— Жа…тва…
В лесу был старый курган, а на него пролилась невинная кровь. И из темноты между деревьями начали появляться фигуры — «ходячие», которых разбудил шум и кровь. Они шли не к красным и не к зелёным. Они шли к живым.
Один из чекистов увидел их и заорал:
— Это что за чертовщина?!
Он выстрелил. Фигура не упала. Фигура подошла ближе. Чекист побледнел, попытался отступить — и провалился по колено в мягкую землю. Он закричал, потому что почувствовал, как его тянут вниз. Но ему никто не помог, а земля утаскивала его в своё логово, туда, где горит адское пламя. И тогда люди впервые начали стрелять не друг в друга, а в пустоту — потому что война вдруг стала не главной, главным было выжить.
Андрей и Литвин добежали до оврага. Литвин упал, схватился за грудь.
— Не могу, — прохрипел он.
Андрей хотел поднять его, но Литвин схватил его за рукав:
— Слушай… если тебя возьмут — не дай им копать. Не дай им… курганы… Понял?
— Понял, — сказал Андрей.
Литвин улыбнулся — коротко и страшно:
— А если не получится… тогда пусть земля возьмёт всех. Потому что люди… хуже земли, они не знают меры.
Он отпустил рукав. Андрей побежал дальше, но обернулся, Литвина утягивала земля, но он не орал, он просто бормотал губами и держал крестик, молился, пусть всевышний ему поможет.
Позади, в лесу, шёпот стал похож на хор. И в этом хоре было не слово, а чувство: голод проснулся. И он будет просыпаться каждый раз, когда землю потревожат, она так или иначе соберёт свою жатву.
* * *
Андрей вышел к окраине Челябы под утро. Да, когда-то деревянная крепость, разрасталась в город, смещаясь к югу. Горы были практически в дали, но он знал, учил в гимназии, что когда-то они были выше и больше, но после всех работ и раскопок, превратились в пояс. Но место, где организовали будущий город, напоминало треснувшую чашу, остатки горных пород взрывали и ровняли. Город лежал в котловане, это ещё можно было увидеть, пока есть возвышенность и холмы. Дым над городом поднимался и не уходил — упирался в невидимую преграду и возвращался вниз. В таком воздухе легко было поверить, что и души не уходят — тоже упираются и возвращаются. На станции стоял эшелон. Его охраняли. Рельсы после взрыва частично восстановили — временно, кое-как. Железо снова резало землю. Андрей смотрел на путь и понимал: как только поедет первый состав, как только шпалы снова начнут дрожать, как только лопаты снова полезут в насыпь — шёпот вернётся, как и кровавая жатва.
Он достал соль, высыпал горсть на ладонь. Соль была белая, чистая — как снег, которого здесь почти не осталось.
— Челяба, — прошептал он. — Котлован.
И ему показалось, что земля под ногами ответила — не словом, а лёгким толчком, как сердце. В этот момент он понял самое страшное: они не «победят». Они могут только держать границу — пока хватает сил, соли и памяти. Пока люди не забыли, что горы всегда брали жертвы, и что жертва — это не всегда нож. Иногда жертва — это отказ копать. Отказ тянуть железо. Отказ проливать кровь в котлован. А это место, этот проклятый клочок земли, он сердце целого некрополя. Но двадцатый год не умел отказываться. Он умел только брать. А значит, голод земли будет возвращаться. Каждый раз, когда лопата войдёт в курган, когда рельсы задрожат, когда кровь впитается в глину — неприкаянные поднимутся снова. Не ради мести. Ради еды. Потому что у мёртвых, которых не отпустили, остаётся только одно чувство.
Голод.
Весна в котловане приходит не сразу. Сначала — грязь, потом — вода, потом — запах сырой земли, от которого у людей болит голова и начинаются дурные сны. В двадцатом году весна пахла ещё и дымом: в лесах горели костры бунтовщиков, в городе — печи, в волостях — усадьбы и амбары. Всё горело одинаково, потому что одинаково было голодно. После раскопок у курганов Челяба стала жить с новым звуком: ночью, когда стихали разговоры и ругань, из-под земли поднимался шёпот. Его слышали не все, но достаточно, чтобы слово поползло по городу, как тиф: *«ходят»*. И каждый, кто слышал, старался не говорить вслух — будто слово само могло разбудить.
Гурьев, чекист, объявил это «паникой и контрреволюционной провокацией». Он не верил в землю, потому что верил только в власть. А власть не любит вещей, которые нельзя поставить на учёт, использовать под себя. То, что он видел, посчитал галлюцинацией и бабкиными проделками, отравы с**и подсыпали.
— Курганы — это схроны, — говорил он на совещании. — Бандиты прячут там хлеб и оружие. Мы обязаны зачистить низину. Восстановить путь. И показать деревне, что никакой «земли» нет. Есть дисциплина и власть.
Козлов, начальник уезда, кивал. Ему тоже нужна была простая картина мира: приказ — исполнение — отчёт. Шёпот в отчёт не впишешь.
Андрей Савельев в это время уже не был «младшим командиром». Он стал беглецом — не только от трибунала, но и от самого слова «порядок». Он видел, что происходит, и понимал: чем сильнее власть будет давить, тем больше крови впитается в котлован. Чем больше крови — тем громче станет шёпот.
Марфа Кочергина ушла из лагеря «зелёных» ещё до облавы и теперь скрывалась по деревням, как тень. Её искали за «мракобесие», за «подстрекательство», за «связь с бандитами». На самом деле искали потому, что она знала: ритуалы не спасают, если договор нарушен. А нарушен он был давно — ещё когда железо впервые прорезало землю. Она несла с собой холщовый мешок: соль, старые гвозди, куски подков, и тетрадь — школьную, в клетку. Тетрадь ей дала учительница из волостной школы, та самая, которую в прошлом году чуть не расстреляли за «буржуазное прошлое». Учительница не спрашивала, зачем. Просто сказала:
— Пиши. Если не для нас, то для тех, кто потом.
Марфа писала ночью, при коптилке, в чужих избах и в лесных землянках. Писала не красиво — как умела. Но в словах было главное: *как слышится шёпот, как ставить соль, как не спать на голой земле, как не копать курганы, как не трогать старые могилы. И ещё — страшнее всего — она писала то, что поняла ценой Вани: земля не выбирает виноватых, она забирает даже тех, кто её кормил.
> «…земля голодна, когда её тревожат.
> Не тревожьте. Не копайте. Не режьте железом.
> Не переносите мёртвых.
> Мёртвые, которых подняли, голодны не хлебом.
> Они едят тепло живого.
> …если шёпот зовёт — не отвечайте.
> …если вам кажется, что это ветер — значит, вы ещё живы…»
Эти записи она собиралась спрятать там, где их не найдёт ЧК и не сожжёт продотряд: в земле. И от этой мысли её тошнило — прятать предупреждение в то, что само было опасностью. Но другого места не было. Андрей нашёл Марфу в конце апреля, в лесной землянке у старой вырубки. Нашёл по слухам: «Есть баба, что солью отгоняет мертвяков». Такие слухи в двадцатом году расходились быстрее приказов. Он вошёл, пригнувшись, и увидел её над тетрадью. Лицо у Марфы стало старше, чем было: не от времени — от знания.
— Ты живой, — сказала она без удивления.
— Пока, — ответил Андрей.
— Тогда слушай, — Марфа закрыла тетрадь. — Они снова будут восстанавливать рельсы. И снова пойдут копать. И снова будут кровь проливать. И тогда низина откроется шире.
— Я знаю, — сказал Андрей. — Я видел следы у склада. И видел людей… с землёй во рту.
Марфа кивнула.
— В городе говорят, что это «бандиты», — продолжил он. — Что это «налёт». Они будут искать виноватых среди живых, пока мёртвые будут ходить.
— Виноватые всегда живые, — сказала Марфа. — Потому что мёртвые уже не могут остановиться.
Андрей помолчал, потом сказал:
— Надо закрыть низину навсегда.
Марфа посмотрела на него так, будто он произнёс слово «убить».
— Навсегда — это значит заплатить так, чтобы земля снова уснула, — сказала она. — Но мы уже платили. И стало хуже.
— Потому что платили кровью, — ответил Андрей. — А кровь — это приглашение. Значит, надо платить иначе.
Марфа медленно кивнула.
— Да. Надо заплатить тишиной. Надо лишить голод дороги к людям.
И они придумали единственное, что оставалось: обрушить низину, завалить провал, смешать соль с глиной, забить старым железом, утопить «вход» так глубоко, чтобы его не нашли лопатой. Это было похоже на похороны — только хоронили не человека, а дверь. Сделать из остатков горной породы надгробную плиту, похоронить котлован. Но для этого нужно было одно: время. А времени не было. Гурьев уже собирал людей на «окончательную зачистку».
Гурьев поймал Андрея не в лесу — в городе. Он дал приказ: «Савельеву обещать помилование, если сдаст Марфу и места бандитов». И приказ сработал, потому что у власти всегда есть то, чем она ловит: надежда. Андрей пришёл в Челябу сам — не потому что поверил, а потому что понял: если он окажется в руках ЧК, он сможет выиграть часы. Сможет отвлечь. Сможет удержать Гурьева от низины хотя бы на день. Его взяли сразу, как только он пересёк вокзальную площадь. Слишком просто. Слишком быстро. Как будто город ждал.
На трибунале Гурьев говорил громко:
— Перед нами вредитель, саботажник, пособник бандитов! Он взорвал путь, сорвал снабжение, поднял деревню против власти!
Андрей стоял и слушал, как будто речь шла не о нём.
— Признаёте? — спросили его.
— Признаю, — сказал Андрей. — Взорвал.
— Зачем?
Андрей поднял глаза на зал. Люди были разные: красноармейцы, служащие, несколько рабочих, пара крестьян, которых привели «для примера». У всех было одно лицо — уставшее.
— Чтобы вы не разбудили то, что под низиной, — сказал он.
В зале прошёл смешок.
Гурьев усмехнулся:
— Слышали? Суеверие. Мракобесие. Он хочет прикрыть саботаж сказками. Хочет светлые умы затуманить своими речами, как поганые священники врут о вере и о боге.
И тогда Андрей сказал то, что хотел сказать не им — а земле:
— Вы уже разбудили. Теперь она будет брать. И она не различает, кто красный, кто белый, кто священник, а кто просто крестьянин. Она различает только: живой или нет.
Тишина была короткой. Потом председатель объявил:
— Приговор: расстрел. Исполнить сегодня.
И в этот момент Андрей почувствовал, как под полом здания, под камнем, под досками — шевельнулась земля. Трибунал стоял на котловане. Котлован слушал.
Гурьев повернулся к конвою:
— Увести.
И тут в коридоре закричали.
Крик был не человеческий — как будто кого-то тянули за язык. Потом — глухой удар, будто упало тело. Потом — шёпот, который услышали все, даже те, кто никогда не слышал:
— Жа…тва…
В зале стало холодно. Дверь распахнулась, и в проёме появилась фигура — облепленная глиной, без лица, с провалом вместо рта. Она стояла, как тень, и от неё пахло сырой могилой. Кто-то выстрелил. Пуля ударила в стену. Фигура не дрогнула.
Она шагнула вперёд — и люди отступили, как от огня.
Гурьев побледнел, но быстро взял себя в руки:
— Провокация! Стрелять! Это… это…всё саботаж, фокусы...это...
Он не договорил. Потому что за первой фигурой появилась вторая. Потом третья. Они шли молча, и только шёпот шёл впереди них. Андрей понял: раскопки у курганов, кровь, страх — всё это уже подняло «ходячих» достаточно близко к городу. И теперь они пришли туда, где больше всего было власти и приговоров — туда, где людей лишали жизни по бумаге. Земля любила бумагу: бумага не пахла кровью, но всегда приводила к крови. В суматохе Андрей вырвался. Не потому что его отпустили — потому что конвой побежал. Он побежал по коридору, вниз, к подвалам, где была дверь наружу. И там, в дыму и криках, его ждала Марфа. Она пришла сама — как приходит человек, который уже всё решил.
— Ты дурак, — сказала она тихо. — Но правильно сделал.
— У нас мало времени, — ответил Андрей. — Они близко. Ты слышишь?
Марфа кивнула.
— Я пришла не за тобой, — сказала она. — Я пришла за тетрадью. Её нельзя оставить в лесу. Её найдут и сожгут. А если сожгут — через сто лет никто не будет знать, почему нельзя копать.
— Ты думаешь, будет «через сто лет»? — Андрей попытался улыбнуться, но не получилось.
— Будет, — сказала Марфа. — Земля терпеливая. Она умеет ждать. Я видела.
Они ушли из города ночью, через окраины, мимо пустых огородов и чёрных сараев. Позади слышались выстрелы и крики: ЧК пыталась «навести порядок» в здании трибунала, а порядок расползался, как глина. К низине они пришли под утро. Небо было серое, низкое. Курганы стояли вокруг, как старые зубы. Шёпот был здесь сильнее. Он не звал — он ждал, как ждёт голод, когда ему принесут еду. Андрей и Марфа начали работать молча. Соль высыпали кругом, смешивали с глиной, втыкали железо. Они принесли бочки с рассолом, украденные на окраине: рассол лили в провал, как льют святую воду — только это была не святость, а граница. Земля сопротивлялась. Она была мягкой, вязкой, и казалось, что она тянет руки изнутри, пытаясь ухватить.
Первые «ходячие» появились, когда солнце только поднялось. Они выходили из курганов не толпой — по одному, как будто земля выпускала их дозированно, чтобы не спугнуть добычу. Марфа чертила солью линию, и фигуры останавливались. Но с каждым часом шёпот становился злее. Голод учился обходить границы.
— Они привыкнут, — сказал Андрей хрипло. — Они найдут, как пройти.
Марфа, не поднимая головы, ответила:
— Значит, граница должна стать не линией, а могилой.
И тогда она сделала то, чего Андрей не ожидал. Марфа достала тетрадь. Разорвала из неё несколько страниц — те, на которых были самые важные слова. Свернула их, обернула в промасленную тряпку, вложила в жестяную коробку из-под махорки. Потом взяла гвоздь и пробила крышку, чтобы внутрь набилась соль.
— Ты что делаешь? — спросил Андрей.
— Оставляю, — сказала Марфа. — Для потомков.
— В землю?
— В землю, — ответила она. — В другое место не спрячешь. Но если положить правильно — она не съест. Она будет держать.
Она подошла к одному из курганов, к тому, где камни образовывали круг, и начала копать маленькую ямку — не глубоко, только чтобы спрятать коробку. Копала руками, потому что лопата здесь была как нож. Андрей хотел помочь, но в этот момент шёпот ударил в голову так, что он пошатнулся. Из провала поднялся пар — густой, тёплый. В паре мелькнули лица. И среди них Андрей увидел мальчика — Ваню. Или то, что носило его голос.
— Тё…тя… — прошептало оно.
Марфа замерла. Но не пошла к провалу. Она закрыла ямку, прижала землю ладонью, посыпала солью.
— Прости, — сказала она небу, не земле, не провалу — себе. — Я не могу.
Андрей понял: её держит не сила, а отказ. Самый тяжёлый отказ — не ответить на голос ребёнка. Они вернулись к провалу. Соль уже растворялась в сырости, железо уходило в глину, как в тесто. Земля хотела обратно всё, что имело форму.
— Нам нужен обвал, — сказал Андрей. — Камень. Дерево. Всё.
Они начали валить в провал части брёвен, камни, куски шпал, которые нашли у разрушенного полотна. Работали, пока руки не стали чужими. И всё это время вокруг стояли «ходячие». Они не могли пересечь соляные круги, но голод их был близко — как дыхание в затылок. К полудню из города пришли люди. Сначала — разведка. Потом — отряд. Потом — сам Гурьев, злой, с серым лицом. Он нашёл их по следам. Или по шёпоту — сам не понял.
— Вот они! — крикнул кто-то. — Вредители!
Гурьев поднял руку:
— Взять живыми. Женщину — особенно.
Марфа посмотрела на Андрея.
— Они всё равно раскопают, — сказала она тихо. — Если не сегодня, то завтра.
Андрей кивнул. Он тоже это знал.
— Тогда пусть запомнят, — сказал он.
Он вытащил из кармана последнюю гранату — трофейную, ещё с фронта, которую берег «на край». Двадцатый год учил людей беречь край.
— Нет, — сказала Марфа. — Это снова кровь.
— Это не кровь, — ответил Андрей. — Это камень.
Он показал на склон кургана: там, где земля была рыхлой после раскопок, можно было устроить обвал. Сдвинуть массу так, чтобы она рухнула в низину и забила провал.
— Если рванёт здесь, — сказал Андрей, — курган сойдёт. Завалит всё. Может, на десятки лет. Может и на сто.
Марфа посмотрела на него долго.
— Ты погибнешь.
— Мы погибнем, прости — ответил Андрей. — Потому что иначе они будут копать. И тогда погибнут все.
Марфа медленно сняла с шеи крестик — старый, потёртый. Положила на землю и посыпала солью.
— Я не к Богу, — сказала она. — Я к тишине, к Ване. Прости.
И они сделали последнее: расширили соляной круг, чтобы «ходячие» не подошли ближе, и заложили гранату в рыхлую часть кургана — туда, где земля была уже не землёй, а раной, а ниткой из платка Марфы привязал к руке чеку.
Когда отряд подошёл на выстрел, Гурьев крикнул:
— Брось оружие!
Андрей посмотрел на него и вдруг понял: Гурьев тоже слышит шёпот. Просто делает вид, что нет. Потому что если признать — власть перестанет быть властью.
— Не копайте, — сказал Андрей громко, чтобы слышали все. — Никогда. Не копайте здесь. Не переносите мёртвых. Не стройте. Не…
Гурьев выстрелил.
Пуля попала Андрею в плечо, развернула его. Он упал на колено. В глазах потемнело, но он успел, чтобы ещё не выдернуть чеку. Марфа в этот момент шагнула вперёд — не чтобы закрыть его собой, а чтобы закрыть собой гранату от чужих рук, если Андрей упадёт.
Они встретились взглядом.
— Пиши дальше, — сказал Андрей, хотя понимал, что она уже всё написала.
— Уже, — ответила Марфа. — Теперь пусть читают.
Они улыбнулись друг другу, прощаясь и Андрей потянул нить...
Взрыв был глухой, как удар по мокрой земле.
Курган дрогнул — и пошёл.
Земля, которую столько раз тревожили, наконец двинулась сама. Она обрушилась в низину, как лавина. Брёвна, камни, глина — всё рухнуло вниз, забивая провал, ломая соляные линии, хороня и «ходячих», и живых. Андрей почувствовал только тяжесть — как будто на грудь положили гору. Потом — тишину. Но перед тем как тьма закрыла глаза, он услышал последнее: не шёпот, а вдох. Земля вдохнула — и замолчала.
Марфа умерла рядом, с ладонью на земле, будто удерживала её, они бы не смогли выжить, только не они. Гурьев погиб тоже, подошёл слишком близко — его накрыло вместе с ними. Земля не выбирала, она брала.
Низина стала гладкой, как будто её никогда не было. Курганы вокруг сравнялись с землёй, словно их и не было. Трагедия была полной. Но тишина — не победой, а крышкой. Под одним из камней, в солёной ямке, осталась жестяная коробка. Соль внутри должна была держать бумагу сухой. Должна была.
Если земля захочет — она всё равно возьмёт.
2010 год, Челябинск.
Сто лет — это много для человека и мало для котлована.
В 2010‑м Челябинск был другим: асфальт, реклама, стекло, шум машин. Горы превратились в пояс, и ничего не напоминало о том, что они когда-то были полукольцом. Сказок и легенд про Уральские горы ходило много, а вот о Челябинске нет, там была другая история, но не страшная, а политическая. Железная дорога всё так же резала город — только теперь её воспринимали как привычный звук, как фон.
Никто не помнил Марфу Кочергину. Никто не помнил Андрея Савельева. Их имена не было на табличках. Их смерть растворилась в статистике гражданской войны.
На северо-востоке, где когда-то было село Охотничье, было старое заброшенное кладбище — кусок земли, который когда-то стал тихим пристанищем для солдат в ВОВ. Перекошенные кресты, железные оградки, провалившиеся холмики. В документах оно числилось «не действующим», «частично утраченным». Сборищем бомжей и наркоманов, которые ничуть не стеснялись такому соседству.
Город решил сделать там парк.
Сначала пришли экскаваторы.
Потом — рабочие.
Потом — техника для переноса останков.
Всё было «по правилам»: комиссия, бумаги, мешки, контейнеры. Останки должны были перезахоронить на новом кладбище. Территорию — благоустроить. Дорожки, фонари, детская площадка. Люди радовались: наконец-то вместо мусора будет зелёная зона, будет, где с детьми играть и гулять.
В первый день, когда ковш экскаватора вошёл в землю, рабочий по имени Саша услышал странное. Ему показалось, что под шумом мотора кто-то шепчет. Он снял наушники, прислушался — и шёпот исчез. Он решил, что это ветер.
На третий день нашли кости.
— Ну, кладбище же, — сказал прораб. — Чего вы хотели?
Кости складывали в пластиковые ящики. Землю грузили в самосвалы. Никто не думал о том, что вместе с землёй они вывозят память — и тревожат её. Вечером один из рабочих не пришёл домой. Его телефон был выключен. Жена подумала: пьянка. Прораб подумал: прогулял. Полиция подумала: несчастный случай, где-нибудь упал. Его нашли через неделю — в зарослях за строительным забором. Лицо было серое, рот забит землёй. Судмедэксперт написал: «асфиксия, попадание грунта». Списали на то, что человек упал лицом в грязь, потерял сознание. Бывает.
Парк открыли осенью, 6 октября 2011 года.
Люди гуляли по дорожкам, катали коляски, бегали по утрам. Дети играли возле площадки, не зная, что под песком — кости, которые не успели перенести, и земля, которую перемешали ковшами. Фонари горели мягким светом. Всё выглядело безопасно.
Первые исчезновения начались зимой.
Сначала — подросток, который пошёл срезать через парк вечером. Камеры показали: он вошёл — и не вышел. В кадре было видно только, как он на секунду остановился, будто прислушался, и шагнул в темноту под деревьями. Дальше — пусто.
Потом — женщина с собакой. Собака вернулась одна, с грязью на лапах и странным запахом сырой земли.
Потом — дворник, который утром чистил дорожки. Его лопата осталась у скамейки, а следы вели к небольшому провалу у кустов, который коммунальщики потом засыпали и огородили ленточкой. Написали: «Просадка грунта».
Люди говорили: маньяк. Люди говорили: наркоманы. Люди говорили: несчастные случаи. Потому что людям нужна простая картина мира.
А земля тем временем просыпалась вновь. Голод не исчез. Его просто закрыли на сто лет. И как только снова потревожили — он проснулся, как просыпается зверь: сначала нюхает, потом пробует, память у земли отменная, она помнит всё.
В парке иногда замечали странное: на рассвете в тумане будто стоят фигуры. Неподвижные, как столбы. Кто-то фотографировал на телефон — получались смазанные пятна. Люди смеялись: «оптика», «блик», «показалось».
Весной, когда земля оттаяла, провалы стали появляться чаще. Коммунальщики засыпали их щебнем, ставили таблички, делали вид, что это просто грунт «гуляет». А под щебнем земля шевелилась, как живот.
Однажды мальчик на детской площадке сказал матери:
— Мам, там под песком кто-то шепчет.
Мать ответила:
— Не выдумывай.
Потому что так проще. Это детская фантазия, не более.
---
То, что осталось в прошлом...
Весной 2010‑го, когда строили парк, один из рабочих нашёл в земле жестяную коробку. Она была ржавая, но целая. Он открыл — внутри была соль, и в соли — свёрток промасленной тряпки. Он хотел выбросить, но любопытство победило. Развернул — увидел бумагу, исписанную неровным почерком.
Он прочитал пару строк и усмехнулся: «какая-то бабка, суеверия». Бумагу он сунул в карман — показать дома, посмеяться. Дома забыл. Потом переехал. Потом выбросил вместе с хламом. Бумага могла бы спасти кого-то. Но сто лет — это много для памяти и мало для земли. И всё же — трагический, но открытый шанс — остался: слова были написаны. Значит, их ещё можно найти. Значит, кто-то когда-нибудь прочтёт. Если успеет.
Потому что голод земли не торопится. Он берёт по одному. Так, чтобы все думали: *несчастный случай*. Так, чтобы парк продолжал жить, смеяться, гулять.
А котлован — слушать. И когда ночью над Челябинском ветер стихает, и город становится на секунду тише, под асфальтом, под плиткой, под аккуратно подстриженными газонами можно услышать то, что слышали сто лет назад у курганов:
— Жа…тва…
Не как зов. Как напоминание. Как обещание, что если землю тревожить — она обязательно ответит будет собирать долги.
Июль. Челябинск. 2025г.
Ксения с другом встретились вечером в кофейне, лицо у девушки было мрачное, как и у парня.
-Нашёл? - спросила она.
-Нет - только путаница с датами, главное есть откуда-то 1920 год, тут ещё крестьянский бунт был, а конкретики по этому месту нет.
-А я вот кое-что нашла, старый дневник, который хранил некий Мельников, говорит его прадед воевал тут, подавлял восстание белых и сказки писал, только жуткие, там даже фото есть, молодой совсем был парнишка - девушка достала солдатский блокнот.
-Дорого заплатила? - спросил молодой человек.
-Нет, двести рублей за бутылку водки - усмехнулась Ксения - Знаешь, мне вот эти сказки кажутся не сказками, а реальной историей. Да и один из ритуалов очень знаком, видела подобное у племён Манси, которые жертвы по сей день приносят.
-Значит вновь работа? - устало спросил он.
-Как всегда - улыбнулась девушка и они стали изучать записи красноармейца Николая Мельникова.
Первые строчки были обведены красным, очень жирно:
"Жатва! Земля заберёт тех, кто её разбудил, она будет забирать долги. Не важно, виноват ты или нет, она заберёт всех. Если ты слышишь шепот, то хватай соль и беги, беги с этого проклятого места"...
Автор: Ксения Фир.
Цикл истории: