— Выгонять меня не за что, — свекровь хлопала глазами, часто-часто, будто пыталась сдуть с ресниц невидимую пыль, а невестка молча рассматривала повестку в суд. Бумага была дешевой, сероватой, но буквы на ней, отпечатанные на казенном принтере, кричали о том, что прошлая жизнь закончилась окончательно.
Вечер той пятницы, когда все началось, я помню по минутам. Часы на микроволновке показывали 19:12. В квартире пахло. Это был не запах уютного дома, где пекут плюшки, а тяжелый, спертый дух, напоминающий овощехранилище. Казалось, стены пропитались ароматом тушеной капусты, которой Людмила Васильевна, моя свекровь, пыталась «лечить» атмосферу в семье. Арина, то есть я, стояла у окна кухни, сжимая в руках кружку с давно остывшим чаем. Внизу, у подъезда, маячила знакомая фигура. Это курил Михаил. Курил жадно, нервно, так, словно каждая затяжка была единственным законным способом отсрочить возвращение в собственную квартиру.
«Ну и пусть не торопится, — с усталой иронией подумала я, делая глоток ледяной жидкости. — Пусть лучше с соседом обсудит цены на бензин, чем снова будет спасать маменьку от злобной меня».
Из комнаты донесся характерный, до зубной боли знакомый звук — стук трости о ламинат. Потом скрипнула дверь, и голос, от которого хотелось спрятаться в шкаф, прорезал тишину:
— Арин, ты пирог-то ставить будешь? Или у тебя опять аллергия на супружеские обязанности?
Это была она. Людмила Васильевна. Женщина из стали. И не той благородной стали, из которой делают героев или хирургические инструменты, а той, что ржавеет под дождем, но продолжает резать по-живому, оставляя рваные раны.
Я медленно повернулась к двери, стараясь держать лицо.
— Людмила Васильевна, я же вам говорила, у меня на капусту аллергия. Физическая.
— Спокойно, почти ласково, — отозвалась я, хотя внутри все кипело. — Помните, как в прошлый раз скорую вызывали? У меня отек Квинке начался, забыли?
Свекровь пренебрежительно махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху.
— Да это не аллергия, это лень-матушка. Вот в мои годы… В мои годы мы и в поле рожали, и у печи стояли. А у вас сейчас все нежное.
— В ваши годы вы и за квартиру не платили, и ипотеку не тянули, — тихо буркнула я, отворачиваясь к раковине, так, чтобы услышала только кафельная плитка. Стенка, казалось, молчаливо посочувствовала.
В прихожей звякнули ключи. Михаил зашел, как всегда, в режиме «невидимки» — на цыпочках, бочком, и сразу шмыгнул в ванную. Я посмотрела на часы. Минута в минуту. Сейчас включит воду и будет сидеть там сорок минут, делая вид, что моет руки, а на самом деле просто прячется от нас обеих.
Я подошла к двери ванной и прислонилась к косяку. Шум воды действовал успокаивающе, но проблему не решал.
— Миш, может, ты и жить останешься там, в ванной? — спросила я через дверь. — Там хотя бы тепло, кафель блестит, и никто не орет.
Вода стихла. Щелкнул замок. Михаил выглянул, вытирая лицо пушистым полотенцем. Вид у него был побитый.
— Арин, давай без иронии, а? Устала, — отозвался он, избегая моего взгляда. — У мамы давление. Ты бы хоть не сейчас начинала. Ты же видишь, ей плохо.
Я горько усмехнулась.
— Миша, ей всегда плохо, когда я не делаю так, как она хочет. А когда делаю — ей просто «не очень». Это классическая динамика, которую мы наблюдаем уже шестой год. Но ты же знал, на ком женишься.
Михаил вышел окончательно, повесил полотенце криво (как всегда) и вздохнул.
— Знал, какая у меня мама? Нет, Арина. Я знал, какой ты была. А ты оказалась… как мама, только в брюках. Такая же жесткая.
— Я жесткая? — я почувствовала, как внутри поднимается холодная волна решимости. — Арин, не начинай. Серьёзно, пирог ей приготовь. Ну что, тебе сложно, что ли? Яблоки я купил.
Я замолчала. Смотрела на мужа — человека, с которым планировала состариться, и видела перед собой чужого, испуганного мальчика. Потом медленно, будто каждое слово вытягивала из себя клещами, прошептала:
— Да, Миша. Мне сложно. Особенно когда в этой квартире живет женщина, которая считает меня бракованной версией хозяйки. И ты, который считает, что так и должно быть.
Михаил замер, прислонился спиной к стене и откинул голову. В его позе читалась вселенская скорбь.
— Ну что, ты хочешь, чтобы я выгнал мать на улицу? Ей семьдесят лет!
— Нет, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я не хочу, чтобы ты кого-то выгонял. Я хочу, чтобы ты напомнил ей, в чьей квартире она живет. И кто платит за этот «банкет».
На кухне тем временем Людмила Васильевна сидела за столом и демонстративно громко листала пенсионную брошюру. Там, видимо, рассказывали про льготы для тех, кто дожил до глубокой старости и умудрился сохранить боевой дух. Она хмыкнула, когда мы вошли.
— Вот интересно, — протянула она, не глядя на нас. — А на невесток дается компенсация за моральный ущерб? А то пишут про ветеранов труда, а про ветеранов семейного фронта — ни слова.
— А на свекровей? — не растерялась я, наливая себе свежей воды. — За вторжение в личное пространство и порчу имущества.
Свекровь подняла на меня тяжелый взгляд.
— Ты меня выжить хочешь? Да? — она прищурилась. — Думаешь, если квартира твоя, куплена до брака, то ты тут императрица?
— Нет, — улыбнулась я, хотя губы дрожали. — Императрицы, Людмила Васильевна, хоть за своих солдат в бою сражались. А вы просто сидите в тылу и стреляете по своим.
— Мам, — Михаил попытался вклиниться в разговор, говоря как можно спокойнее, хотя голос его предательски дрожал. — Может, тебе все-таки у Кати пожить недельку? Пока тут… пыль уляжется.
Лицо свекрови исказилось, будто она надкусила лимон.
— У Кати? У этой клуши? Которая мне в прошлый раз матрас на полу постелила и сказала: «Вот тебе, мама, комната»? Я ей жизнь отдала, а она мне — угол в коридоре! — Людмила Васильевна картинно схватилась за сердце.
— Вы свою квартиру ей отдали, — тихо напомнила я, ставя чашку в раковину. — По доброте душевной. Дарственную подписали.
— Так ты тогда говорила? Что это благородно? — взвилась свекровь.
— Да, отдала! — рявкнула она. — Потому что Катя — моя дочь! Родная кровь! А ты так… жена моего сына. Сегодня одна, завтра другая.
Тишина повисла над кухней. Плотная, звенящая тишина. Даже старый холодильник перестал гудеть, словно прислушиваясь.
— Спасибо, Людмила Васильевна, — совершенно спокойно произнесла я. — Ну вот теперь вы наконец сказали, как есть.
Я развернулась и вышла из кухни. Ноги были ватными, но спину я держала прямо.
Ночью Михаил подошел к кровати. Я лежала с телефоном, бездумно листая ленту новостей, лишь бы не смотреть на него.
— Ты ведь не шутила? — спросил он в темноту. — Про то, что хочешь, чтобы она ушла.
— Михаил, если ты не в состоянии защитить наш с тобой дом и мою нервную систему, я это сделаю сама. Мне не двадцать лет, и я не собираюсь быть удобной ни для кого. Она моя мать, а я тебе никто? Отлично. Значит, я здесь просто арендодатель. А арендаторы иногда расторгают договор.
Он сел на край кровати. Матрас прогнулся под его тяжестью.
— А если я уйду с ней?
Я отложила телефон и посмотрела на него. В моих глазах не было ни злости, ни обиды. Только усталая правда.
— Тогда я освобожу тебе шкаф. Но ключи оставлю у себя.
Утро началось не с кофе. Оно началось с того, что Людмила Васильевна спустила воду в унитазе в три часа ночи так громко, будто это был сигнал к отступлению полка. А потом еще и уронила крышку бачка. Я проснулась, полежала немного, глядя в потолок, встала и на автомате пошла на кухню.
Там уже сидела свекровь. В своей любимой пижаме с плюшевыми пандами, которая смотрелась на ней до нелепости странно.
— Я уезжаю, — сказала она без прелюдий, даже не повернув головы.
— Куда? — спокойно спросила я, доставая турку.
— К Кате. Куда же еще? Там хоть понимают, что такое уважение к старости. А здесь… тут лишь бы капусту не готовить. Все, сожгла ты семью своими аллергиями и претензиями.
— Хорошо, — кивнула я. — Я вызову вам такси. Комфорт-класс.
— Спасибо, не надо. Я гордая. Я на маршрутке, — она поджала губы. — Зато бесплатно. Пенсионерам скидка.
Я не ответила. Просто достала из шкафа пакет, положила туда банку с малиновым вареньем.
— Возьмите.
Людмила Васильевна посмотрела на банку, потом на меня.
— Это что? Варенье домашнее? От твоей мамы? Вы же ее терпеть не можете, говорите, что она слишком простая.
— Пусть хоть варенье понравится. Витамины, — пожала плечами я.
— Ты злая, Арина. Но с характером, — неожиданно сказала свекровь, застегивая сумку. — Михаилу такие не по зубам. Может, в этом и беда. А может, в этом и спасение.
Такси Михаил все-таки вызвал. Свекровь не успела отказаться, хотя и ворчала для порядка. Он протолкнул ее в машину вместе с баулами, как чемодан со скандальным прошлым. Когда дверь квартиры закрылась, и я услышала звук отъезжающего лифта, я села на подоконник.
Чай был остывший, душа горячая. Мысленно я подводила итог. Капусту не испекла, родственницу не убила, себя не предала. Учитывая обстоятельства — отличный результат.
И тут с прихожей донесся голос Михаила. Он вернулся.
— Арин… А может, все-таки испечешь пирог? Только, ну, с яблоками. Для примирения.
Я улыбнулась. Впервые за много месяцев улыбка была не натянутой, а настоящей.
— Только если ты сам натрешь яблоки и посуду помоешь. И полы в коридоре протрешь за мамой.
— Ну, наконец-то в этом доме кто-то требует от меня усилий, — с сарказмом отозвался он, стягивая куртку. — Уже чувствую, как взрослею.
Прошел месяц.
Четыре недели свободы. Четыре воскресенья тишины. Я отметила их в календаре красным маркером. Первый день без шарканья тапочек по паркету в шесть утра. Второй — без вопросов: «А кто это тебе опять в телефоне пишет? Любовник?». Третий — без упреков, что у меня борщ «пустой» и на вкус как вода из-под крана.
Дом стал похож на место для жизни. Даже жалюзи на окнах перестали казаться тюремной решеткой. Раньше свекровь открывала окна настежь в любой мороз и начинала свое любимое: «А что у нас здесь за духота? Как в склепе!». Теперь в доме пахло хорошим кофе, свободой и иногда роллами из ближайшего суши-бара. Я ела их прямо в кровати, макая в соевый соус, и ни перед кем не отчитывалась за крошки.
Все было почти идеально. Почти.
До вечера среды.
Телефон зазвонил в 20:00. Я знала, что Михаил задерживается на работе, но звонок в такое время не предвещал ничего хорошего. Обычно в это время я лежала в ванне и делала вид, что мир — это пена, которая скоро лопнет и исчезнет.
— Я поднимаюсь, дверь не закрывай, — голос мужа был странным. Сбивчивым.
Я даже не успела ответить. Мыльная рука дрогнула, и телефон чуть не нырнул в воду.
Через две минуты входная дверь хлопнула. В коридоре раздался шум, какое-то пыхтение. Я завернулась в полотенце и вышла.
— Привет. Ты не поверишь, кто соскучился, — Михаил стоял в прихожей с видом побитой собаки, которая все равно надеется на косточку.
Рядом с ним стоял чемодан. А в руках он держал пакет, из которого торчала банка. Та самая. С малиновым вареньем.
— Михаил, у нас что-то сломалось? — спросила я, чувствуя, как внутри нарастает холод. — Почему ты с вещами? И почему банка вернулась?
Он выдохнул, сел на пуф, как подсудимый на скамью.
— Мамка… Она не выдержала. У Кати ремонт затеяли капитальный. Стены ломают. Пыль столбом. А муж Катин… Ну, ты знаешь, он как мебель. Вроде есть, но толку ноль. И орет на нее. Короче, скандал там был. Я поехал разнимать.
— Поздравляю, — сухо сказала я. — А это здесь при чем?
— Я подумал… Ну, может, мы попробуем все сначала? Только ты и я. Мама пока у подруги в деревне перекантуется. Без третьего лица, без упреков.
Я молчала, разглядывая его куртку, которая давно просилась в химчистку.
— А банка?
— Мама передала. Сказала: «Верни Арине, ей нужнее, она сладкое любит, может, добрее станет».
— У тебя есть ключи от квартиры? — спросила я, игнорируя его попытку пошутить.
— Конечно, я же не дурак их выбрасывать.
— Теперь ты дурак, Миша. Потому что завтра я меняю замки.
Он встал, подошел ближе, пытаясь взять меня за руку.
— Арина, ну серьезно. Я же твой муж. Мы шесть лет вместе. Нельзя вот так все перечеркнуть из-за бытовухи.
Я отступила на шаг. Посмотрела ему в лицо. И поняла, что не вижу там ни мужа, ни друга. Я видела мужчину, которого пыталась понять, оправдать, вытянуть, но устала.
— Муж — это тот, кто стоит рядом, Миша. А не тот, кто прячется за юбкой матери, когда жену гнобят на ее же кухне. Я все поняла, честно. Ты мне не нужен.
— Хватит, Арина! Не надо этих драм! — он повысил голос. — Я тебя люблю!
— Это не кефир с истекшим сроком годности, Миша. Его назад в магазин не сдашь. Любовь кончилась.
Он сел снова.
— Слушай, давай по-честному. Ты одна, я один. Квартирка отличная, центр города. Я устроился на новую работу, зарплата больше будет. Мама теперь далеко. Все, что мешало — ушло. Ну что еще тебе надо?
— Уважение, Михаил. Этого ты так и не научился давать. А теперь сюрприз. Я подала на развод две недели назад. Бумаги придут тебе по почте. Ты просто туда не заглядываешь.
Он замер с открытым ртом.
— Ты что, серьезно? Мы же… Ты даже не говорила!
— А ты даже не спрашивал. Ты жил своей жизнью, я — своей, просто на одной территории.
Он сидел на кухне и пил чай. Тот же, что пил всегда. Только его чашка уже не стояла рядом с моей. Она стояла на краю стола, как сирота.
— То есть ты все решила без меня?
— Я с собой это решила. Ты сам ушел тогда, помнишь? С мамой в одной машине. Сделал выбор.
— Я ушел, потому что ты не оставила мне выбора!
— Я оставляла много раз. Но ты выбирал ее. Каждый раз. А теперь ты вернулся не ко мне, Миша. Ты вернулся, потому что у Кати ремонт, а снимать квартиру тебе дорого.
Он помолчал, потом вдруг зло усмехнулся:
— А у меня, между прочим, девушка появилась. Пока мы в ссоре были.
Я даже не удивилась. Просто пожала плечами.
— Надо же. Шустрый ты. А чего же тогда ко мне пришел с чемоданом?
— Потому что с ней все не так! — выпалил он. — Она молодая, красивая, легкая. Но… не ты.
— То есть не готовит, не стирает и просит подарки?
— Именно! И это раздражает. Там пустота. А у нас жизнь была.
— Михаил, я не квест-комната, где можно повеселиться, испугаться и уйти, когда надоест. Уходи.
Он встал, поставил чашку в раковину. Долго смотрел на нее, на кухню, на кружку с трещинкой.
— Ладно. Я понял. Удачи тебе. И коту привет, если заведешь.
— И тебе. Только дверь закрой снаружи плотно. Теперь это мой дом. Один, но мой.
Он ушел без сцены, без крика. Просто ушел, и воздух в квартире стал чище.
Поздно вечером, когда я уже собиралась спать, в дверь робко постучали. Не позвонили, а именно постучали костяшками пальцев.
Я посмотрела в глазок. На пороге стояла Людмила Васильевна. С двумя огромными клетчатыми сумками и пластиковой переноской.
Я открыла дверь.
— Он сказал, что ты одна, — начала она, не поднимая глаз. — А я подумала… вдруг простишь? Я теперь тише воды, ниже травы буду. Мне идти некуда. Катя с мужем разругались в пух и прах, он меня выставил. Сказал: «Или мать, или я». Катя выбрала мужа.
Арина молчала. Смотрела на ее сбившуюся шапку с помпоном, на дрожащие руки, на испуганного кота в переноске.
— У меня теперь правила, Людмила Васильевна. Жесткие. Живут у меня только те, кто не считает меня временным неудобством.
— А если я… без капусты? Без упреков? Я правда… Я поняла, что жила не там, где была нужна. И любила не тех, кто этого заслуживал.
Я постояла, взвешивая все «за» и «против». Потом кивнула.
— У меня свободная комната. Но одна попытка. Если снова начнете свои игры — я не только замки сменю, я вас на сайте знакомств зарегистрирую и замуж выдам за первого встречного деда с вредным характером.
Свекровь подняла глаза. В них стояли слезы.
— Ты все та же язва. И слава богу.
— Нет, не та. Просто научилась говорить «нет».
Кот жалобно мяукнул. Я взяла переноску.
— Как зовут зверя?
— Бакс.
— Бакс? — я рассмеялась. — Ну, проходи, Бакс. Ты теперь в новой реальности. Без Михаила. Надеюсь, ты не аллергик.
Кот посмотрел на меня с философским пониманием сквозь решетку.
— Добро пожаловать. Надеюсь, ты не пьешь чай по ночам и не споришь с телевизором, как твоя хозяйка.
Людмила Васильевна сняла шапку и пригладила седые волосы.
— А я вот надеюсь, что ты умеешь прощать, Арина. Мы ведь все иногда ошибаемся, да?
Я закрыла дверь на два оборота и тихо сказала:
— Мы — да. А вот кто вернулся с пакетом варенья и историей про «девушку», пусть дальше ошибается. Где-нибудь еще.
Прошла неделя. Мы жили странно, но мирно. Свекровь действительно стала тихой, словно подменили. Готовила (без капусты!), гуляла с Баксом на шлейке и по вечерам смотрела сериалы в наушниках.
А потом пришло письмо.
— У меня тут повестка, — сказала Людмила Васильевна, вытаскивая из почтового ящика мятый конверт.
Я взяла бумагу. Истец: Михаил Иванович… О признании права собственности на долю в жилом помещении… О разделе совместно нажитого имущества…
Я посмотрела на бывшую свекровь.
— И ты все еще живешь у меня? Твой сын на меня в суд подал. Хочет полквартиры оттяпать.
Свекровь пожала плечами, но глаза ее забегали.
— Так я думала, мы теперь почти подруги. Кот у нас общий, Бакс тебя полюбил. Да и выгонять меня не за что, вроде… Я же не Миша. Я тут при чем?
— Адвокат дьявола, только в тапочках, — пробормотала я. — Ладно. Живите. Пока свидетельские показания против сына давать не откажетесь.
Бакс чихнул на коврике. Символично.
Суд. Первое заседание. Коридоры суда пахли пылью и чужими несчастьями. Михаил пришел в новом костюме, явно купленном для создания имиджа «успешного мужчины, которого обобрала жена». Рядом с ним семенила девица. Не та, «легкая», про которую он врал. Новенькая. Волосы уложены лаком так, что никакой ветер не страшен, взгляд цепкий, как у сотрудника налоговой. В руках папка.
— А это кто? — прошептала я Людмиле Васильевне, которая пришла со мной в качестве группы поддержки (и главного свидетеля абсурда).
— Не знаю. Но смотри, уже носится с бумажками. Это, видать, у него теперь и юрист, и вдохновение, и новая «мама», — ядовито заметила свекровь.
Судья, женщина с усталым лицом и взглядом, видевшим слишком много разводов, посмотрела на Михаила поверх очков.
— Истец. Вы утверждаете, что имеете право на долю квартиры, купленной ответчицей до брака, оформленной на ее имя, и в которой вы даже не зарегистрированы?
Михаил расправил плечи.
— Я там жил, Ваша честь! Шесть лет! У меня там вещи были. Носки, инструменты… Я вкладывался!
— Носки — это сильный аргумент, — судья даже не улыбнулась. — У многих носки в гостях бывают, но это не делает их владельцами недвижимости. Чем именно вы вкладывались? Документы, чеки на ремонт?
— Я вкладывался морально! — выкрикнул Михаил. — Я создавал атмосферу! Я терпел ее характер!
Я не выдержала и фыркнула на весь зал.
— Угу. На морально-этическом уровне. Словами типа: «Это все твоя вина» и «Где мой ужин?». Дорогой вклад, ничего не скажешь.
Судья постучала ручкой по столу, сдерживая улыбку.
— Ответчица, тишина. Истец, я не вижу ни одного законного основания для признания квартиры совместно нажитой. Рекомендую пересмотреть свои позиции и отозвать иск, чтобы не оплачивать судебные издержки еще и бывшей жены.
— А может, мировое соглашение? — вдруг пискнул Михаил, сдувшись как шарик. — Ну, типа я просто буду там иногда ночевать? Или прописку оставим? Мне для работы надо.
— Только если на балконе, — громко сказала я. — И в спальном мешке.
Выходя из зала, Михаил догнал меня. Девушка-юрист уже куда-то исчезла, растворилась, поняв, что гонорара не будет.
— Ты счастлива теперь, да? — зло бросил он мне в спину. — С котом и моей мамой? Сговорились, ведьмы!
— Ты с ума сошел? — я остановилась. — У меня живет не «твоя мама», а гражданка, которой некуда идти, но которая хотя бы научилась соблюдать границы. И Бакс. А ты… ты просто жадный ребенок, Миша.
— Я ведь просто хотел вернуться домой! А ты все уничтожила!
— Я уничтожила? — я подошла к нему вплотную. — Я шесть лет жила с двумя взрослыми детьми. Один в футболках с Дартом Вейдером, второй с вечным ощущением, что ему весь мир должен. Мне никто ничего не должен. И я никому. Всё. Хватит.
Он помолчал, потом сплюнул на асфальт.
— Ну и сиди одна. Лучше одному в съемной конуре, чем с тобой.
— Золотые слова, Михаил. Запиши их где-нибудь.
Он ушел, громко топая.
Через неделю Людмила Васильевна начала собирать вещи. Я увидела сумки в коридоре, когда вернулась с работы.
— Вы куда? Опять к Кате? — удивилась я.
— Нет. Я тут подумала… Мне у Кати не в кайф, там зять злой. У тебя хорошо, но… стыдно мне, Арина. Сын на тебя в суд подал, а я тут твои котлеты ем. Неправильно это. Я в деревню поеду, к сестре. Там дом старый, печка, но зато свое. Я не хочу жить в кредит доверия.
Она подошла ко мне и протянула плотный конверт.
— Вот. Возьми.
— Что это?
— Документы на дачу. Мою. Я завещание переписала. Не на Мишу, и не на Катю. На тебя.
Я опешила.
— Зачем?
— Не потому, что ты лучшая невестка на земле. Ты вредная, — она криво улыбнулась. — А потому, что ты одна из немногих, кто выдержал нас обоих — и меня, и Мишку дурного — и остался человеком. Не выгнала старую дуру на улицу, когда имела полное право.
Я взяла конверт молча. Ком в горле мешал говорить.
— Кот пусть останется у тебя. Ему тут привычней, да и тебе веселее.
— Спасибо, — только и смогла сказать я. — За кота. И за документы. И за то, что… что все так вышло.
— Подумаешь, — буркнула она, надевая пальто. — Расплакалась бы еще. Я поеду. Такси не вызывай, я на электричке. Я же гордая.
Через месяц я сидела на той самой кухне. Одна. С Баксом, который мурчал на подоконнике. Без Михаила. Без Людмилы Васильевны.
Квартира была моей. Жизнь была моей.
Телефон пикнул. СМС. Номер не сохранен, но я знала его наизусть.
«Прости, я был дурак. Всегда любил тебя. Той девушки больше нет. Я все осознал. Можно я приду? Просто поговорить».
Я не ответила. Просто подошла к входной двери и повернула замок на второй оборот. Щелчок прозвучал как выстрел. Финальный и победный.
Я налила себе чаю, откусила кусок пирога с яблоками, который испекла сама, для себя, и подмигнула коту.
— Ну что, Бакс? Кажется, у нас все хорошо.
Кот зевнул, соглашаясь.
Если вам понравилась история, просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!