Шёл солдат Орешек по Белебею. Не по лесу, не по степи — по улицам да переулкам какого-то там года. И не сапоги его теперь пылили, а ботинки кирзовые по тропинкам шаркали. Идёт, а самому дико: привык он к лешим да к водяным, а тут — пятиэтажки, как каменные великаны, да «Жигули» и китайцы у подъездов.
Потянуло его в конец улицы, где простор был когда-то, да пахло яблоками падалицами. Там, за спиной кинотеатра «Мир», частные домики, как старые грибы после дождя, жались друг к другу. А перед ними — двор, звавшийся когда то «болгаркой».
Остановился Орешек у магазинчика «Радиотехника». Да витрина уже не её — вайбериз, озоны всякие. А в квартале отсюда, как знал солдат, «Рембыттехника» ютилась. Оттуда, как ему казалось, долетал запах паяльной кислоты и гуденье — живое дело кипело за поворотом. «Вот оно, — подумал солдат, — две сестры родные, да врозь живут. Одна принарядилась, да душа уснула. Другая — в замасленном халате, да сердце бьётся, приборы оживляет» 🔧📺.
А нужда привела его сюда неспроста. В кармане гимнастёрки лежало письмо от племянника двоюродного: «Дядя, сходи к бабке Агафье, что за «Косым домом» жила. Говорят, она от тоски по родине лечила. А у меня… сын после армии как не свой. Молчит, в потолок смотрит. Не болезнь, а тень на душе».
Нашёл Орешек тот дом. Неказистый, серый, с сосульками, как зубами, по карнизу. Полисадник — одни лопухи сухие из-под снега торчат, царством замёрзшим раскинулись. Не бабка в окне сидит, а сама тишина сочится, густая, как кисель.
Постучал.
—Войди, служивый, — голос из-за двери, не старый, а какой-то вневозрастный, словно скрип сухого дерева.
В горнице — не изба, а лаборатория лесная. Банки со снадобьями, травы пучками висят, а на столе не горшки, а части от телевизора: платы, клубки проводов, паяльник остывший. И среди этого — череп лошадиный, воском наполненный, и в воске иголки стальные торчат.
Сама Агафья — не ведьма, не старуха. Женщина в годах, лицо строгое, а глаза… глаза как два экрана потухших: в них глубину разглядеть можно, да картинки нет.
—За помощью? — спрашивает.
—За словом, — отвечает Орешек. — Слово — оно и есть запчасть главная для души.
Рассказал про солдата молчаливого. Выслушала Агафья, кивнула.
—Тень не на душе, а на экране внутреннем. Помеха идёт, да как радиопомеха в метель — сильнее. Надо глянуть, откуда.
Подвела его к задней стене своей горницы.А там — не обои, а полоски кино- и фото- плёнок разных лентами висят. На них кадры смутные мелькают — лица, дома, тот же двор «болгарка», только летним золотом залит.
—Это что за техника? — удивился Орешек.
—Не техника, — говорит Агафья. — Память. Городская. Она тут, за «Миром», вморожена в сам воздух. Я только отогреваю, проявляю. А чтобы твой солдатский недуг глянуть, надо с изнанки подойти. Там, где тишина монтажная.
Вывела его не в сени, а в чулан тёмный. И в чулане — не дверь, а щель в стене, будто плёнка в проекторе порвалась. За щелью — тот же переулок, да не тот. Небо — красное, как в негативе. Звука нет. Ни голосов. Тишина — не мёртвая, а приостановленная, будто кто-то на кнопку «пауза» нажал. Дома стоят тёмными. И только вдалеке, за «Миром», где сейчас пятиэтажка стоит, висит в воздухе огромное, расплывчатое пятно, как помехи на телеэкране, когда антенну плохо настроил.
—Это оно, — шепчет Агафья. — Помеха душевная.
Подошли они ближе. И видят — из пятна этого тени тянутся, бледные, без лиц. Не призраки, а просто сбой изображения, дефект плёнки бытия.
—И как чинить? — спрашивает Орешек. — Саблей не вырубишь, пулей не прошьёшь.
—Чинить надо причину, — говорит Агафья. — А причина — в прошлом. Надо плёнку назад отмотать.
Достала она из кармана не клубок, а катушку от магнитофона, бросила на землю. Катушка покатилась к пятну, и красное небо закрутилось, поплыло назад. Увидел Орешек в этом пятне — не призраков, а живых: парня и девушку, в том самом месте. Стоят, ссорятся. Он на карьеру надеется, она — остаться не может. Обиды говорят, больные слова кидают. А место — оно как воск, всё впитывает. Кадр этот горький в память земли и въелся, как шрам.
Тут солдат Орешек шаг вперёд сделал. Не саблю выхватил, а руку в варежке к пятну протянул. Пятно гудело тихо, на одной ноте, как трансформатор неисправный.
— Не к ним кричать надо, — вдруг сказал он тихо, сам себе удивляясь. — Они и сами, гляди, кричать хотели, да не смогли. Не высказались. Это ж не люди теперь, а... заевшая пластинка. Одна царапина на ней, да на всю жизнь.
Агафья посмотрела на него с новым интересом.
—Ты что же предлагаешь, служивый? Паяльником по призраку водить?
—А почему нет? — Орешек огляделся в зеленоватой мгле. — Тут всё — как техника. Значит, и подход должен быть, как в «Рембыттехнике». Не ломать, а чинить. Не заставлять замолчать, а... дать доиграть как надо.
Он присел на корточки перед клубком проводов, что из земли, будто корни, рядом с пятном торчали. Провода были ледяные на ощупь, но внутри едва теплилась слабая вибрация — та самая невысказанная боль.
—Ты говоришь, плёнку назад отматывать. А если не назад? — сказал он, глядя на Агафью. — А если вперёд, да в обход царапины? Дай-ка мне ту катушку, что у тебя осталась.
Агафья, не говоря ни слова, протянула ему вторую катушку, чистую, блестящую. Орешек взял её, осмотрел. Потом отыскал конец невидимой плёнки, что шла из пятна. Аккуратно, как связист под огнём, он не порвал старую запись, а сделал петлю, набросил её на новую катушку и тронул пальцем.
Новая катушка дрогнула и медленно начала крутиться. И на миг картинка в пятне ожила, пошла дальше того рокового кадра: парень, отвернувшись, уходит по переулку, девушка стоит, слёзы на глазах, губы дрожат... и тут кадр снова начало затягивать метелью помех, готовый снова замкнуться в бесконечную петлю обиды.
— Не дай ей замкнуться! — выдохнул Орешек. — Им же слова не хватило! Всего одного!
Агафья поняла. Она подняла руки, но не стала шептать заговоры. Вместо этого она тихо, чётко, как диктор по радио, произнесла в тишину то самое простое, невозможное слово, которого в той ссоре так и не прозвучало:
— Подожди.
И вставила это слово прямо в разрыв плёнки, в момент, когда катушки переключались.
И произошло чудо не громкое, а тихое, как щелчок выключателя. Пятно не взорвалось светом, а... переключилось. Кадр дрогнул. Парень у выхода из переулка остановился, обернулся. Помеха отхлынула, как рябь с воды. И в наступившей чистоте эфира не было слышно новых слов, но было видно, как девушка делает шаг ему навстречу, а он разжимает сжатые кулаки. Кадр не показал примирения — он показал возможность. Шанс.
Петля горя разомкнулась. Пятно стало прозрачным, а затем и вовсе растворилось, оставив после себя лишь ровный, тихий свет зимнего дня в том переулке.
— Вот и починили, — тихо сказал Орешек, вставая и отряхивая колени. — Не залатали дыру, а новый контакт припаяли.
Вернулись они через щель в чулан, а оттуда — в горницу. Агафья села, будто силы покинули.
—Ну, солдат, починили. Помеха уймётся. Твоему племянникову сыну теперь легче станет — эхо той ссоры его не будет глушить. Оно теперь, как старая плёнка, поверх хорошего кадра наложилось и стирается.
Поблагодарил Орешек, вышел на улицу. Уже вечер. Из «Рембыттехники» свет золотой струится, паяльник гудит — чинят. А в «Радиотехнике» окна тёмные, витрины закрыты. И понял он тогда солдатской своей смекалкой: есть ведьмы, что травы сушат, а есть — что память города на старых катушках да плёнках ловят. И чистят её от шумов, от помех горьких, как мастер в «Рембыттехнике» — телевизор от пыли. Чтобы картинка жизни яснее была.
И пошёл он дальше, к дому племянника, думая, что самое страшное чудовище — не тот, что с клыками да когтями, а невысказанное слово, в камни и воздух въевшееся. И самый нужный ремонт — не сапоги подковать, а душу человеческую от таких помех очистить. А город Белебей стоит, как большой, сложный приёмник, и в нём есть мастера не только для телевизоров.
----
Из цикла «Белебеевские были». Михаил Матвеев. 2026 год.
#Белебей #БелебеевскаяИстория #ГородскаяМистика #Радиотехника #Пленка #Магнитофон #Катушка #Помехи #ПамятьМеста #ЗимняяСказка #НевысказанноеСлово #РемонтДуши #УстноеНародноеТворчество #АвторскаяСказка #Рембыттехника