В городе Белебее, что лежит, как опрокинутый котел, меж холмов и бескрайних, как тоска, полей, жил-был парень, Данило. Был он из числа тех простых душ, что открыты всем ветрам. Руки его, черные от машинного масла, могли собрать и разобрать что угодно, а вот сердце его, простое и красное никак не могло собрать разбитые надежды. Ибо попало оно в сети студентки-медички Оксаны. О!.. Это была девица, от которой у всякого живого существа могла закружиться голова! Щеки — будто первый снег, подрумяненный утренним солнцем; очи — черные, глубокие, как два колодца в лунную ночь, глядя в которые, так и хотелось упасть вниз головой. Но бес сидел в ее нраве! То ластилась, как кошка, то пропадала, как проклятая, оставляя Данилу одну только муть на душе, густую, как отработанное машинное масло.
И вот, в сочельник, когда небо стало темно-синим, как чернила, зазвонил у Данилы телефон. Голос Оксаны, сладкий и липкий, будто узвар с медом, пролился прямо в ухо:
—Данилко, соколик мой! Спасай погибающую! Завтра наши колядки, дискотека, а я тут, дура безмозглая, самые-самые чиривички, с блестками-искринками, дома в Давлеканово оставила! Без них — вся красота моя померкнет! Привези, миленький, а? Я бы сама — да в инфекционке мне дежурить, не отойти ни на шаг!
И помутился разум у Данилы. Сердце бешено забилось. Его «девятка», сизая кобыла с проржавевшим брюхом, стояла у подъезда. Не долго думая, вскочил он в сани железные и помчался во тьму, за блестками.
Поначалу дорога вела себя смирно. Но лишь только скрылись за Надеждино огни родного Белебея, поднялась, завыла, завертела метель! Не иначе как сам бес, разбив перину свою небесную, пустил пух и перья по всем ветрам! Снег хлестал в лобовое стекло, как белая плеть, дорогу замело в одночасье, и кругом воцарилась белая, слепая, глухая тьма. ☄️ Еле-еле, тыкаясь, как слепой щенок, дополз Данило до темного столба, на котором висел указатель: «Слакбаш». Дальше — снежная пропасть! Машина вздохнула в последний раз и замерла, будто ледяная глыба.
«Вот те и чиривички», — проворчал Данило, и полез в карман за телефоном. Ан, нет сети, будто его тут, на краю света, и не бывало вовсе. Сел он в замерзающем салоне, слушая вой ветра, и почудилось ему, что не в родной Башкирии он, а занесло его куда-то в самое пекло, куда и черти с рогами не заглядывают.
И тут — скрип! Из метели выходит фигура. Не то старик, не то леший, в тулупе и с лицом, как старая карта. Глаза горят, как два уголька от сгоревшей избы.
«Чего,— говорит, — добрый молодец, в такую ночь по свету шатаешься? Не иначе, бес тебя на чиривички чужие попутал?»
Данила аж вспотел, — откуда знаешь? А старик усмехается, зубы желтые, как старые клавиши:
«Ладно,иди ко мне, погреешься. А то замерзнешь, и воронье кости обглодает».
Привел он Данилу в избушку, что держится на честном слове да на трех гнилых бревнах. Внутри пахнет серой, травой и чем-то кислым. Сидит за столом еще один худой и черный тип — весь в татухах, но не простых, а каких-то рунических, и смотрит на Данилу, будто на новенького в камере.
«А,— говорит старик, — это мой компаньон, Анчутка. Он у нас по связи, знаешь ли…»
Анчутка молча показал на старый телевизор«Рубин». На экране — рябь, а в ряби… Оксана! Сидит в общаге, пьет пиво и смеется:
«Да этот Данила— просто сказочный дурачок! Я ему фотку старых тапок скинула, а он, представляешь, в такую метель поехал! Ха-ха! Зато новые ботиночки уже на месте, другой пацан привез!»
У Данилы в глазах потемнело. Он схватился за сердце — аж пальцы в грудину впились.
«Вот видишь,— засмеялся старик. — А ты верил. Ты же ей не парень, ты — так, курьер бесплатный. И крючок, на который тебя поймали, — проще некуда. Ха!»
Тут Анчутка встал, потянулся, и костяшки у него хрустнули, как сухие ветки.
«Хочешь,— говорит голосом писклявым, похожим на скрежет железа, — я тебе правду-матку покажу, от которой волосы дыбом встанут? У нас тут за селом колодец есть. Не простой. В него не вода налита, а все слезы таких, как ты, дураков. Загляни, если не боишься увидеть свое будущее».
И повели они Данилу через село, где в окнах огни горят не просто так, а будто смеются над ним. Дошли до колодца. Старый, кривой, из него холод так и прет.
«Смотри!»— прошипел Анчутка.
Заглянул Данила.И увидел в черной воде не свое лицо. Увидел он себя лет через десять. Сидит он в той же «девятке», только еще ржавее, и везет уже какой-то другой девице не чиривички, а тонометр из соседнего города. И лицо у него пустое, выжженное, как степь после пожара. И так до скончания века.
«Ну что, — спросил старик. — Понравилась картинка? Можно, конечно, плюнуть в этот колодец, развернуться и уехать. А можно — кинуться в него с головой. Выбирай».
Данила отшатнулся. Плюнул в сторону колодца, да так, что слюна черту в рожу прилетела.
—Ну что, сынок, увидел свою судьбинушку? Горькая? Зато настоящая, без блесток. Теперь ступай, да смотри — дорога твоя домой, в Белебей, очистилась. А про Давлеканово забудь, как про страшный сон.
Вышел Данило. И правда — метель стихла, дорога белела, как скатерть, и машина его завелась с пол-оборота. Ехал он назад, и казалось ему, что с души его спала какая-то тяжесть, липкая и сладкая. А навстречу уже занималась рождественская заря, алая и чистая, как совесть младенца. И понял он, что настоящее чудо — это не блеск поддельных искр, а тихий свет правды, который иногда является лишь тогда, когда собьешься с пути и заглянешь в самый темный колодец. А что до чертей подпечных... кто ж их знает, может, и водятся они в чувашских селах, а может, просто душа, одураченная и обиженная, сама таких гостей накликает в святую ночь. 🙏✨