Пять лет. Для кого-то — миг, для Марии и Олега — целая эпоха, выстроенная из общих мечтаний, будничного уюта и планов, которые казались нерушимой крепостью. Они встретились в институте: она — романтичная мечтательница с факультета дизайна, он — прагматичный и амбициозный будущий IT-специалист. Их союз был балансом: ее полет фантазии и его твердая почва под ногами. Купили, вложив все силы и родительскую помощь, однокомнатную квартиру в новом районе, которую Мария превращала в уютное гнездышко. Мечтали через пару лет, когда карьера Олега взлетит, продать «однушку», взять ипотеку на «двушку» в хорошем районе и… завести ребенка. Мария уже приглядывала детские обои в интернет-магазинах и мысленно выбирала имя.
Все рухнуло в одну обычную, ничем не примечательную ночь поздней осени. Мария засиделась у подруги, обсуждая предстоящий день рождения Олега. Он был в командировке, должен был вернуться только утром. От метро до их дома было семь минут пешком через хорошо освещенный, казалось бы, безопасный двор. Она так и не вспомнила лица. Только резкий рывок за сумку, удушающую руку на горле, запах дешевого табака и спиртного, и… ледяной укол острой боли, прочертивший по щеке огненную полосу. Потом еще одну. Грабитель, не встретив ожидаемого сопротивления (в сумке был только кошелек с тысячей рублей, телефон и косметичка), в панике или из чистой жестокости провел лезвием по лицу девушки, оттолкнул ее и скрылся в темноте.
Очнулась она уже в больнице, с головой, тяжелой от наркоза, и с лицом, закованным в бинты, словно в саван. Первое, что она увидела, — это глаза Олега. В них был ужас, паника, боль. Он сжимал ее руку, говорил что-то, целовал пальцы, клялся, что найдет этого ублюдка, что все будет хорошо, что он всегда будет с ней. Мария, скованная ужасом и физической болью, цеплялась за эти слова, как за спасательный круг. Он был ее скалой, ее опорой. В те первые недели он и правда был героем: брал отгулы, ночевал в больнице на жестком раскладном стуле, кормил ее с ложки, когда не действовали швы, читал вслух, уговаривал врачей. «Главное, что ты жива, — твердил он, и она верила. — Все остальное — ерунда. Мы со всем справимся».
Справиться пришлось в первую очередь ей. Справиться с болью, когда сняли швы и она впервые увидела в зеркале не свое лицо, а лоскутное одеяло из красных, воспаленных рубцов. Две глубокие борозды пересекали левую щеку от скулы почти до подбородка. Еще одна, помельче, над бровью. Пластические хирурги разводили руками: работать можно, но идеального результата не будет. Шрамы останутся. Они лишь смягчатся, побледнеют, но никогда не исчезнут. Справляться пришлось с взглядами людей на улице — быстрыми, украдкой, полными любопытства и жалости. С тем, как отводили глаза дети. С тем, как замолкали в ее присутствии знакомые, боясь сказать что-то не то.
И она справлялась. Мужественно, молча, закусив губу. Вернулась на работу графическим дизайнером (благо, можно было работать удаленно). Научилась накладывать плотный тональный крем, который лишь частично маскировал неровности кожи. Пыталась шутить: «Теперь у меня лицо с характером». Олег сначала поддерживал: «Ты все так же красива для меня». Но в его интонациях постепенно появилась фальшивая нота, а в глазах — что-то ускользающее, что она боялась разглядеть.
Он менялся. Постепенно, почти незаметно, как вода точит камень. Стал задерживаться на работе чаще, чем раньше. Говорил о новых проектах, о растущей нагрузке. Перестал брать ее за руку на улице. Раньше он любил гладить ее щеку, теперь его пальцы избегали левой стороны ее лица. Их интимная жизнь, и без того пострадавшая после травмы из-за ее неуверенности и депрессии, сошла на нет. Он отворачивался к стене, ссылаясь на усталость.
Мария чувствовала ледяное дыхание беды, но отчаянно пыталась его согреть. Готовила его любимые блюда, старалась выглядеть лучше, интересовалась его работой. Однажды, надев новое платье, она спросила: «Как я выгляжу?» Он, не отрываясь от экрана ноутбука, бросил: «Нормально». Это слово «нормально» резануло больнее, чем любое «уродина». Она перестала быть прекрасной, желанной, уникальной. Она стала «нормальной». А для Олега, который всегда стремился к лучшему — к лучшей машине, лучшему проекту, лучшей жизни — «нормальное» было синонимом «недостаточного».
Бомба замедленного действия взорвалась ровно через полгода после той ночи. Вечер был как все: она разогревала ужин, он что-то печатал. Тишина была густой, тягучей.
«Мария, нам нужно поговорить», — сказал он наконец, закрыв ноутбук. Голос был ровным, деловым, как будто он собирался обсуждать не их жизнь, а расторжение контракта.
Сердце у нее упало в пятки. Она медленно вытерла руки и села напротив.
«Я ухожу», — выпалил он, не глядя ей в глаза.
Мир не рухнул. Он просто застыл, стал плоским и беззвучным. «Почему?» — единственное, что она смогла выдавить.
Олег вздохнул, как человек, которому надоело таскать тяжелую ношу. «Посмотри на себя. Просто посмотри. Мы строили планы на красивую жизнь. Дом, дети, путешествия. А теперь… Кому ты такая нужна?»
Она онемела, не веря своим ушам.
«Ты теперь не ликвид, — продолжил он, цинично используя свой профессиональный жаргон. — Понимаешь? Товар, который потерял товарный вид. Кому ты нужна с таким… лицом? Я не могу всю жизнь ходить с тобой под руку и видеть, как на нас смотрят. Не могу жить с вечным напоминанием о том кошмаре. Мне нужно двигаться вперед. А с тобой… с тобой я просто застряну».
Каждое слово было лезвием, острым и холодным. Оно вонзалось глубже, чем нож грабителя. Тот напал чужой, в темноте, движимый страхом и алчностью. Этот — свой, любимый, при свете кухонной лампы, движимый… чем? Брезгливостью? Стыдом? Страхом перед мнением окружающих?
«У меня есть… кто-то другая, — добавил он, уже почти торжествуя. — Нормальная девушка. Красивая. Без… проблем. Мы с ней на одном уровне».
Мария не заплакала. Внутри все пересохло, выгорело дотла. Она смотрела на этого красивого, ухоженного мужчину, которого пять лет считала своей второй половиной, и видела незнакомца. Пустоту в дорогой рубашке.
«Убирайся», — тихо сказала она. Голос не дрогнул.
Олег, видимо, ожидал истерик, мольб, унижений. Ее ледяное спокойствие сбило его с толку. Он что-то пробормотал про то, что заберет вещи позже, что квартиру они оформляли на него (это была его «взрослая» идея, чтобы «обезопасить инвестиции»), и что она может пожить тут месяц, пока не найдет что-то. Потом повернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
Первые дни она провела в оцепенении, как автомат. Потом пришла ярость — чистая, всесжигающая. Потом — опять пустота. Но в этой пустоте, среди пепла, начало проклевываться что-то новое. Не желание умереть, а дикое, животное желание выжить. Не для него. Для себя. Он назвал ее неликвидом? Хорошо. Она докажет, что ее ценность — не в безупречной коже.
Она сменила номер телефона, удалила все общие соцсети. Нашла адвоката (деньги на консультацию взяла из своего тайного «фонда на черный день», о котором Олег не знал). Квартира была его, да. Но за пять лет брака они приобрели машину, мебель, технику. И она не собиралась уходить с пустыми руками. Адвокат, суровая женщина лет пятидесяти, выслушав историю, сказала: «Делить будем все. И моральный ущерб попробуем взыскать. Таких козлов нужно стричь».
Параллельно Мария нашла в себе силы вернуться к тому, что всегда было ее отдушиной — к рисунку. Но теперь она рисовала не воздушные пейзажи, а мощные, почти плакатные портреты женщин. Женщин с шрамами, не только физическими. Ее героини смотрели с холста с вызовом, их рубцы были не изъянами, а частью истории, знаком чести. Она создала анонимный блог, где выкладывала эти работы и писала короткие, емкие тексты о принятии себя, о силе, скрытой в уязвимости. Блог стал набирать популярность. Нашлись люди, которые писали ей благодарственные письма, делились своими историями. Она оказалась не одинока.
А что же Олег? Его новая жизнь заиграла яркими красками. Новая девушка, Лера, была действительно красива — гладкая, как фарфоровая куколка, с беззаботным смехом. Она работала менеджером в модном бутике и обожала демонстрировать своего «успешного программиста». Олег купался в ее восхищении, снимал дорогую квартиру, щеголял в ресторанах. Он выбросил из головы Марию, как испорченный файл. Иногда, правда, его посещало смутное чувство вины, но он быстро глушил его мыслью, что поступил «рационально» и «как мужчина», который должен думать о своем будущем.
Судьба, однако, обладает изощренным чувством юмора. И ее шутки часто бывают мрачными.
Через год после их расставания Олег отправился с Лерой и компанией ее друзей на отдых за границу. Это была поездка на все включено с морем, коктейлями и бесконечными вечеринками. Однажды ночью, уже изрядно выпив, они решили прокатиться на мопедах по извилистой прибрежной дороге. Олег, желая покрасоваться перед Лерой, которая сидела сзади, решил обогнать на повороте грузовик. Он не рассчитал скорость, мопед занесло, и они врезались в отбойник.
Лера отделалась испугом и парой синяков. Олег же лицом встретил ржавый, острый край металлического ограждения. Его доставили в местную клинику, где наложили швы. Диагноз: глубокая рваная рана правой щеки, повреждение лицевого нерва. Пластику в условиях их страховки не делали, лишь обработали и зашили. Когда через две недели он вернулся в Москву и снял повязку, в зеркале на него смотрело перекошенное, искаженное лицо. От внешнего уголка глаза к углу рта тянулся грубый, багровый шрам, похожий на молнию. Он был глубоким и некрасивым. Хирург в частной клинике, куда Олег сразу же бросился, развел руками: «Работать будем, но нерв поврежден. Часть лица может остаться неподвижной. И шрам… он будет заметен. Это надолго».
Мир Олега рухнул в одночасье. Его карьера, построенная не только на умении, но и на уверенности, на умении продать себя, пошатнулась. Начальник, глядя на его лицо, стал поручать меньше презентаций клиентам. Коллеги вначале сочувствовали, потом стали избегать — уродливые шрамы смущают, люди не знают, как себя вести. Но самое страшное ждало его дома.
Лера, эта «нормальная, красивая девушка», продержалась месяц. Потом, после очередной его попытки ее обнять, она отстранилась. «Знаешь, Олег… Мне тяжело. Я не могу смотреть на это. Каждый раз, когда я вижу твое лицо, мне становится плохо. Ты стал… другим».
Фраза звучала до жути знакомо.
«Мы же любим друг друга! — взмолился он, впервые в жизни чувствуя леденящий ужас одиночества. — Это же просто шрам!»
«Просто шрам? — фыркнула Лера. — Посмотри на себя! Ты думаешь, я хочу ходить с тобой по ресторанам и видеть, как на нас пялятся? Ты думаешь, я хочу, чтобы мои друзья меня жалели? Извини, но я планировала красивую жизнь. А ты теперь… — она запнулась, подбирая слово, и нашла его, его же собственное, вырвавшееся из глубин его же подлого прошлого, — неликвид».
Она ушла на следующий день, забрав свои вещи и оставив в воздухе запах дорогих духов, который теперь вызывал у него тошноту.
Олег остался один. В пустой съемной квартире, с лицом, которое он ненавидел, и с мыслями, которые грызли его изнутри. Он пытался заглушить боль алкоголем, но в пьяном угаре лишь четче видел искаженное отражение в зеркале и… другое лицо. Лицо Марии. Ее глаза, полные боли и недоумения в тот вечер на кухне. Ее шрамы, которые он счел неприемлемыми. Теперь он носил свой собственный, еще более уродливый и зловещий. Ирония судьбы была настолько чудовищной, что граничила с мистикой. Он получил свое. С лихвой.
Прошло еще полгода. Мария по решению суда получила свою долю от общего имущества — половину стоимости машины и компенсацию. Деньги были не лишними, но главное — это была моральная победа. Ее блог превратился в успешный проект, она начала получать заказы на иллюстрации, ее пригласили на небольшую выставку. Шрамы на ее лице побледнели, стали менее рельефными. Они больше не определяли ее. Они стали просто частью ее — сильной, прошедшей через ад и вышедшей из него не сломленной. Она даже начала встречаться с мужчиной, коллегой-художником, который с первого взгляда увидел не шрамы, а глубину в ее глазах и талант в ее руках.
Однажды поздним вечером, возвращаясь с вернисажа, она зашла в круглосуточный супермаркет за продуктами. Бродила между полок, думая о новых эскизах. У кассы, роясь в кармане в поисках мелочи, она услышала сзади сдавленный кашель. Обернулась.
Он стоял в нескольких метрах, держа в руках бутылку дешевого пива и пачку пельменей. Он сильно изменился: похудел, плечи ссутулились, одежда была мятая. Но самое ужасное было его лицо. Багровый, грубый шрам, похожий на трещину на фарфоровой вазе, кособочил его правую щеку, придавая лицу выражение постоянной, болезненной гримасы. Глаза были пустыми, потухшими.
Их взгляды встретились. В глазах Олега мелькнуло что-то — шок, стыд, животный ужас, мольба. Он узнал ее сразу. Она изменилась, но в лучшую сторону: в ней была какая-то внутренняя собранность, спокойная сила, которой раньше не было.
Мария смотрела на него несколько секунд. Не с ненавистью. Не с торжеством. С холодным, почти научным интересом. Она видела перед собой не бывшего мужа, а живое воплощение той самой «злой шутки судьбы». Он пожинал то, что посеял. В самой буквальной и жестокой форме.
Она не сказала ни слова. Просто медленно, очень осознанно повернулась к нему лицом — всем своим лицом, со своими, уже побледневшими шрамами, которые он когда-то счел неприемлемыми. Потом кивнула кассиру, взяла свою сумку и пошла к выходу, не оглядываясь. Ее шаги были ровными, спина — прямой.
Олег так и остался стоять, сжимая в потной ладони холодную бутылку, глядя ей вслед. В его ушах стоял гул. Он видел ее уходящую фигуру, ее спокойную, уверенную походку. И в этот момент он понял всю бездонную глубину своей потери и всю чудовищную справедливость случившегося. Она выстояла. Она нашла в себе силы жить дальше, несмотря на его предательство. А он… он разбился о собственное отражение в зеркале, осколки которого теперь навсегда впились в его лицо и в его душу.
Дверь супермаркета закрылась за Марией. На улице падал мягкий снег, стирая грязь и следы. Она сделала глубокий вдох, и холодный воздух обжег легкие, чистый и освобождающий. Она не оглянулась ни разу. Ее путь лежал вперед. А его — в глухую, беспросветную тьму, которую он выбрал для себя сам.
