Зима в этом году выдалась на редкость колючей, но Тане это даже нравилось. За окном выла вьюга, швыряя горсти снега в стеклопакеты, а внутри, на кухне, пахло яичницей на сливочном масле с зеленью, жаренными сосисочками и долгожданной свободой.
Таня потянулась, хрустнув суставами. Две недели. Целых четырнадцать дней законного отпуска, выбитого с боем у начальства. Никаких отчетов, никаких ранних подъемов. Только плед, сериалы, долгие ванны и тишина. Муж Эдик, как обычно, был на работе до вечера, так что день обещал быть идеальным.
Идиллию разорвал дверной звонок. Настойчивый, длинный, переходящий в требовательную дробь, будто за дверью стоял не человек, а отряд коллекторов.
Таня нахмурилась. Она никого не ждала. Курьеры обычно звонят, соседи на работе. Она накинула халат и, шаркая тапочками, подошла к глазку. Сердце пропустило удар, а потом ухнуло куда-то в район пяток.
На лестничной клетке, занимая собой все свободное пространство, стояла Надежда Яковлевна — свекровь. Рядом, жуя жвачку, переминалась с ноги на ногу золовка Ленка, держа на руках годовалого бутуза, а пятилетний Виталик уже ковырял носком ботинка Танину обивку двери. Вокруг них громоздились клетчатые сумки, баулы и почему-то лыжи.
— Открывай, сова! Мы знаем, что ты дома! — гаркнула Надежда Яковлевна, видимо, почуяв движение за дверью.
Таня, всё ещё надеясь, что это галлюцинация от переутомления, повернула замок. Дверь распахнулась, и в квартиру вместе с морозным паром ворвался запах дешевых духов, пирожков с луком и чужой наглости.
— Ой, ну наконец-то! — свекровь, не разуваясь, по-хозяйски шагнула на паркет. — Эдик сказал, ты в отпуске, вот мы и решили: чего ты одна киснуть будешь? Сюрприз!
— Сюрприз… — эхом повторила Таня, глядя, как грязные сапоги Виталика оставляют черные лужи на бежевом коврике. — А Эдик… знал?
— Знал ли Эдик? — хохотнула Ленка, протискиваясь мимо Тани и задевая её необъятным пуховиком. — Эдик нас и позвал! Сказал: «Танька две недели дома сидит, ей скучно, приезжайте, она как раз и стол накроет, и Москву покажет».
В голове у Тани щелкнуло. Пазл сложился мгновенно. Вот почему Эдик вчера так загадочно улыбался и спрашивал, купила ли она продукты. Вот почему он так настойчиво уточнял даты её отпуска. Он просто решил устроить себе праздник чужими руками. Жена-то дома, жена обслужит. «По-домашнему».
— Тань, ну чего встала как столб? — Надежда Яковлевна уже сбрасывала шубу прямо на банкетку, игнорируя вешалку. — Давай, мечи на стол. Мы с дороги голодные, как волки. И Виталику мультики включи, а то он капризничает. Кстати, мы в большой комнате ляжем, там диван удобнее, а Ленка с детьми в спальне с вами. Или вы на кухню уйдете, вы же молодые.
Таня молча смотрела на этот табор. Внутри закипала холодная, злая решимость. Гнев, который обычно заставлял её кричать и бить посуду, в этот раз трансформировался в ледяное спокойствие. Значит, Эдик решил сделать сюрприз? Отлично. Сюрпризы она тоже любит.
— Проходите, располагайтесь, — Таня улыбнулась так широко, что Ленка даже перестала жевать. — Я сейчас. Только переоденусь.
Она нырнула в спальню. Руки не дрожали. Движения были четкими и быстрыми, как у спецназовца на задании. Джинсы, свитер. В спортивную сумку полетели: паспорт, кошелек, зарядка, немного белья, косметичка.
Из гостиной уже доносился грохот и голос свекрови: — Танька! Где у тебя пульт? И чего в холодильнике шаром покати? Ты гостей ждала или где?
«Ждала, Надежда Яковлевна. Очень ждала», — мысленно ответила Таня.
Она достала из ящика стола блокнот, вырвала листок и размашисто написала: «Эдик! Твои гости — твоя радость. Развлекай, корми и спать укладывай сам. Я у мамы в Видном. Вернусь, когда в квартире станет тихо и чисто. Целую, твоя "скучающая" жена».
Листок она прилепила на зеркало в прихожей — на самое видное место.
Вышла в коридор. Родня уже оккупировала кухню. Виталик прыгал на диване, оставляя на обивке следы от печенья.
— Я в магазин, — громко сказала Таня, накидывая пуховик. — За хлебом и... деликатесами.
— Давай быстрее! — крикнула Ленка с набитым ртом. — И пива возьми Эдику!
Таня хлопнула дверью. Сбежала по лестнице, не дожидаясь лифта. Вдохнула морозный воздух. Свобода пахла теперь еще слаще — с нотками мести. Она вызвала такси до Видного, к маме. Мама давно звала на пельмени, и у неё, в отличие от Эдика, сюрпризы всегда были приятными.
Эдик возвращался домой в прекрасном настроении. Он предвкушал картину семейного уюта: накрытый стол, веселая мама, сытая сестра, и Таня, хлопочущая вокруг них. Ну а что? Она же всё равно дома сидит. Женщине полезно хозяйством заниматься, а то расслабилась совсем на своей офисной работе.
Он открыл дверь своим ключом и сразу споткнулся о лыжу.
— Привет, семья! — бодро начал он, но осекся.
В квартире стоял гул. Орал телевизор, плакал младший Ленкин ребенок, Надежда Яковлевна громко отчитывала кого-то по телефону. Запах стоял не пирогов, а подгоревшего масла и чего-то кислого.
— О, явился, кормилец! — Надежда Яковлевна выплыла в коридор, вытирая руки о Танино парадное полотенце. — А где женушка твоя ненаглядная? Ушла в магазин два часа назад и с концами! Мы тут с голоду пухнем!
Эдик растерянно заморгал. — В магазин? Странно...
И тут он увидел записку на зеркале.
Он читал её трижды. Смысл слов доходил туго, как через вату. Таня уехала. Таня бросила его. С его мамой. С его сестрой. С её детьми. Одного.
— Эдька, ну чего застыл? — Ленка дернула его за рукав. — Жрать давай! Виталик хочет пиццу!
Начался ад.
Первый вечер прошел под знаком растерянности. Эдик заказал пиццу, потратив на это три тысячи рублей, за что был немедленно обруган матерью: «Транжира! Мать родную на сухомятке держишь, а сам деньги на ветер! Где борщ? Где котлеты?»
Эдик не умел готовить борщ. Он умел только есть борщ.
— Мам, ну Таня же... — пытался оправдаться он. — Что Таня?! — взвилась Надежда Яковлевна. — Ты мужик или кто? Не смог бабу в узде удержать! Сбежала, хвостом вильнула! А нам что теперь, голодать?
Ночь прошла еще веселее. Ленка с детьми заняла спальню («Детям нужен покой!»), Надежда Яковлевна оккупировала диван в гостиной, храпя так, что вибрировали стены. Эдику досталась раскладушка на кухне, у которой сломалась ножка.
На второй день выяснилось, что запас чистых тарелок иссяк. Посудомойку никто загружать не умел (или не хотел), а в раковине выросла Эверестова гора из грязной посуды с засохшим жиром.
Виталик разрисовал фломастерами обои в коридоре. Те самые, итальянские, которые Таня выбирала месяц. — Он же ребенок, он так видит! — отмахнулась Ленка, когда Эдик схватился за сердце. — Лучше бы за детьми следил, дядя называется.
К вечеру второго дня Эдик понял, что отпуск жены был не прихотью, а необходимостью. Он вернулся с работы (отпроситься не удалось), мечтая о тишине, но дома его ждал скандал.
— Почему в холодильнике пусто?! — орала мать. — Ты нас уморить решил? Мы гости! Гости!
— Мама, у меня деньги кончились! — взвыл Эдик. — Я вчера все на продукты спустил, а вы всё съели!
— Ах, мы тебя объели?! — Надежда Яковлевна театрально схватилась за сердце. — Лена, ты слышишь? Родной брат куском хлеба попрекает! Вот оно, воспитание твоей Таньки! Змея подколодная!
Эдик попытался позвонить Тане. «Абонент временно недоступен или наслаждается жизнью», — мысленно договорил он фразу автоответчика.
На третий день случилось страшное. Ленкин младший, оставленный без присмотра («Ну ты же дома, Эдик, пригляди!»), опрокинул на ноутбук Эдика кружку со сладким чаем. Ноутбук зашипел и погас. Вместе с ним погасли надежды Эдика на годовую премию, отчет по которой был на жестком диске.
Это стало последней каплей.
Эдик, всегда такой мягкий и уступчивый перед мамой, вдруг превратился в берсерка.
— Вон!!! — заорал он так, что у соседей, наверное, посыпалась штукатурка. — Вон отсюда! Все! Немедленно!
— Ты что, сынок? — опешила Надежда Яковлевна.
— Я сказал — собирайтесь! — Эдик трясущимися руками хватал их сумки и швырял к порогу. — Поезд через три часа! Я сам куплю билеты, только уезжайте! Чтобы духу вашего здесь не было! "Гости"! Паразиты вы, а не гости!
— Прокляну! — визжала мать, натягивая сапоги. — Ноги моей здесь не будет!
— Слава богу! — рявкнул Эдик, выталкивая Ленку с лыжами в подъезд.
Когда дверь за ними захлопнулась, Эдик сел на грязный, липкий пол. В квартире пахло валерьянкой и катастрофой. Было тихо. Зловеще тихо.
Он сидел и смотрел на разрисованные обои, на гору посуды, на залитый ноутбук. И понимал, какой же он был идиот.
Таня вернулась через два дня после «великого исхода». Она вошла в квартиру, сияя свежестью и спокойствием.
В квартире было подозрительно чисто. Нет, не идеально — пятно на обоях стыдливо прикрывала картина, перевешенная из спальни, а запах хлорки перебивал все остальные ароматы. Но посуды в раковине не было.
Эдик сидел на кухне. Он чистил картошку. Руки у него были в мелких порезах, под глазами залегли тени.
Увидев жену, он вздрогнул и выронил нож.
— Тань... — голос его дрогнул. — Ты вернулась.
Таня прошла к столу, провела пальцем по столешнице. Чисто.
— Гости уехали? — спросила она будничным тоном, будто спрашивала о погоде.
— Уехали, — выдохнул Эдик. — Тань, прости. Я... я был дураком. Полным кретином.
Он выглядел таким жалким, таким побитым, что где-то в глубине души могло бы шевельнуться сочувствие. Но Таня вспомнила наглую ухмылку Ленки и командный тон свекрови. Нет, жалость сейчас неуместна. Это был урок. Дорогой, но необходимый.
— Я знаю, Эдик, — спокойно сказала она, садясь напротив и наливая себе воды. — Но одного «прости» мало.
— Я всё сделаю! — затараторил муж. — Я обои переклею! Я клининг вызову! Я маме сказал, чтобы без приглашения ни ногой!
Таня усмехнулась.
— Это само собой. Но у меня есть еще одно условие.
— Какое? Любое!
— Мой отпуск был испорчен. Потрачен на нервы и побег. Поэтому, дорогой, следующие две недели домашнее хозяйство полностью на тебе. Готовка, уборка, стирка. А я буду отдыхать. По-настоящему. И если я услышу хоть одно слово жалобы — я уеду. И на этот раз не к маме, а на развод.
Эдик судорожно сглотнул. Он посмотрел на гору не дочищенной картошки, вспомнил три дня ада с родственниками и представил перспективу остаться одному в этом хаосе навсегда.
— Я согласен, — тихо сказал он. — Я всё понял, Тань. Правда понял.
Таня достала из сумочки шоколадку, отломила дольку и с наслаждением положила в рот.
— Вот и умница. А теперь дочищай картошку. Я люблю пюре без комочков.
Она встала и пошла в спальню, где её ждала любимая книга и тишина. Тишина, которую теперь охранял надежный цербер — чувство вины её мужа. И это была самая сладкая тишина в мире.