В три ночи дом становится иным существом. Он не спит. Он затаился и слушает. И главный звук в этой новой тишине – едва уловимый скрип дверной петли. Звук, который я начал слышать кожей, даже сквозь сон.
Скрип неслышимой петли
Я всегда проверял дверь последним. Ритуал. Выключить свет на кухне, поправить кривую вешалку в прихожей, потянуть на себя ручку. Тяжёлый щелчок «Мультилока» был точкой, завершающей день. Без него сон не начинался. Потом, после того, эта точка стала ещё важнее. Барьер между нашим уцелевшим миром и всем остальным.
Впервые я ощутил её отсутствие не зрением, а спиной. Прошёл в спальню, и что-то зацепилось. Оборвалось. Вернулся. Дверь была притворена, но язычок замка не ушёл на своё место. Просто висел вхолостую. – Забыла, – сказал я вслух, пустому коридору. Вдавил его. Щелчок прозвучал громко, как выстрел.
Второй раз было через три дня. Снова забыла. Я уже не сказал ничего. Просто повернул ключ дважды. Напряжение, тихое и липкое, поселилось где-то под рёбрами. Я стал замечать, как она «забывает». Утром не закрывает шкаф на кухне, оставляет чашку на краю стола. Мелкий беспорядок горя, думал я. Мы ведь «справились». Я вернулся к работе через месяц. Она сказала, что это правильно. Я ей поверил, потому что отчаянно хотел верить. Мы похоронили то, что нам отдали. Поставили точку. Я плакал на похоронах – за нас обоих. Она стояла недвижимо, сухая, будто все слёзы выжгло изнутри паяльной лампой. Я тогда подумал – она сильнее. Она приняла.
А теперь эта дверь.
Неделю я просыпался среди ночи и шёл проверять. Четыре раза из семи замок не был задвинут. Не взломан, не открыт. Будто его аккуратно отменили. Я будил её в первый раз, спрашивал, шёпотом, в темноте спальни:
– Ты дверь не заперла.
Она поворачивалась ко мне. Глаза блестели в полумраке, но не от слёз. От чего-то другого.
– Забыла, – говорила она тем же плоским тоном, что и два года назад. – Извини.
Но это была не забывчивость. Это был осознанный, почти ритуальный отказ. Я видел по тому, как она избегала смотреть на сам замок, будто он был ей враждебен.
Ночной дозор
Я начал караулить. Не из подозрения – из страха. Страха, что она лунатит, что у неё сломался какой-то предохранитель, и сейчас она выйдет в подъезд в одном халате. Ложился, притворялся спящим, слушал её дыхание. Оно было слишком ровным для сна.
В ту ночь оно изменилось. Стало поверхностным, собранным. Я приоткрыл веки. Она осторожно сползла с кровати, тенью скользнула к двери. Я ждал звука санузла, щелчка чайника. Тишина.
Сердце забилось где-то в горле. Я встал, босые ступни прилипли к холодному паркету. В щель под дверью спальни пробивалась тонкая полоска света из прихожей – она не включала основной свет, только тусклый ночник у зеркала.
Я увидел её профиль. Она стояла у входной двери, в своём синем хлопковом халате, том самом, в котором дежурила у больничной койки в те пять кошмарных дней. Ладонь её лежала на замке. Потом медленно, беззвучно, она потянула ручку на себя.
Дверь отворилась. В подъездную темноту хлынул поток сырого, бетонного воздуха. Она не вышла. Она встала на самый порог, вжавшись в косяк, и смотрела. Не вниз, на лестничную клетку. А прямо, в пустоту перед собой. На уровень своего лица. Будто там, в трёх сантиметрах от неё, стоял кто-то её роста.
Губы её шевелились. Я не слышал ни звука. Но по движению щёк, по едва заметному наклону головы я прочитал беззвучную фразу. Не «где ты», не «вернись». А короткое, отрывистое: «Заходи. Не стучи».
Меня отпустило. Я отпрянул в спальню, сел на кровать. В ушах стоял гул. Я думал, что мы хоронили сына. Оказалось, она хоронила только факт. А его самого – оставила на пороге. В подвешенном состоянии между мирами. И каждую ночь приходила встречать.
Утром за завтраком я наблюдал за её руками. Они спокойно намазывали масло на хлеб. Те же руки, что в три ночи открывали дверь в никуда.
– Я видел тебя ночью, – сказал я. Голос был чужим.
Она не вздрогнула. Положила нож. Подняла на меня глаза. В них не было ни смущения, ни оправдания. Только тихая, ледяная уверенность.
– Он вернётся, – произнесла она просто, как будто сообщала, что закончилось молоко. – Я знаю. Ему просто нужно знать, что его ждут. Что дверь не заперта.
Я ждал истерики, бреда, чего-то, с чем можно бороться. Передо мной была не истеричка, а жрица. Хранительница невозможного обряда. И я понял, что любое моё слово – «безумие», «хватит», «его нет» – будет не правдой, а кощунством. Разрушением последнего святилища, в котором она жила.
Внутри всё кричало. Но я не возразил. Я отпил глоток остывшего кофе. И это молчание было тяжелее любого крика.
Общая вахта
Выбор, который казался невыносимым, растворился. Запереть дверь – значило запереть её саму в бетонной камере фактов, где нет воздуха. Оставить открытой – наблюдать, как она навеки застынет стражем у порога.
Я думал, что я сильнее. Что я «принял». А на деле – я просто закрыл дверь раньше неё. Внутри себя. Запер боль на все замки, вернулся в офис, к счетам, к разговорам о будущем, которого не было. Она – ждала. Я – убежал. Кто из нас ближе к правде о том дне? Кто из нас больше предал его память – та, что отказалась верить в смерть, или тот, что слишком быстро согласился жить?
Сегодня ночью я проснулся раньше трёх. Не от скрипа. От тишины, что была громче любого звука. Я встал. Прошёл по холодному полу.
Она уже была там. Стояла в своём синем халате, держась за косяк, вся – ожидание.
Я подошёл. Не сказал ничего. Встал рядом, в полушаге, не заслоняя ей вид в открытую чёрную пасть подъезда. Плечом почувствовал лёгкую дрожь её тела. Или это дрожал я.
Мы смотрели в темноту вместе. В ту самую пустоту, где, по её вере, могла материализоваться тень нашего мальчика. Где, по моему знанию, было лишь ничто. И в этой точке, где сходились её надежда и моя пустота, возникло нечто третье. Не понимание. Не примирение. Общая вахта. Молчаливое стояние на краю.
Я не знаю, что мы ждём теперь. Его – или конца этого ожидания. Знаю только, что я больше не могу закрыть эту дверь. Потому что за ней, в кромешной тьме подъезда, осталась последняя частица нашего дома. И она сторожит её.
С тех пор мы спим чутко. И просыпаемся в один и тот же час, не сговариваясь. Чтобы занять свои посты. Чтобы темнота не чувствовала себя одиноко.
Эта история одна из многих. Каждый день новая психологическая драма. Подписывайтесь, чтобы не пропустить.