Санкт-Петербург всегда казался Анне городом, застывшим в ожидании дождя. Сегодня этот дождь наконец пошел — мелкий, колючий, смешанный с ледяной крошкой. Стоя у края свежевырытой могилы, Анна не чувствовала холода. Она чувствовала лишь привычную, тягучую усталость, которая сопровождала её последние десять лет брака с Андреем.
Андрей ушел тихо, от внезапной остановки сердца, прямо в прихожей их тесной съемной однушки на окраине. Он так и остался лежать на потертом линолеуме в своей вечной темно-синей куртке. Этой куртке, казалось, было больше лет, чем их союзу. Засаленные манжеты, сломанная молния, которую он каждое утро упрямо застегивал с помощью канцелярской скрепки, и неистребимый запах старого брезента и дешевого табака.
— Анечка, потерпи, — говорил он, пряча глаза, когда она в очередной раз заводила разговор об отпуске или хотя бы о новых сапогах. — Сейчас на заводе задержки, заказов мало. Вот закроем долг перед Михалычем, и заживем.
Она терпела. Работала на двух работах — днем в библиотеке, вечером корректировала тексты для сомнительных издательств. Она любила его? Наверное. Сначала это была страсть, потом — жалость, а под конец — тяжелое чувство долга перед человеком, который казался ей абсолютно неприспособленным к этому жестокому миру.
На поминках в столовой было всего пять человек: пара коллег с завода и вечно нетрезвый сосед Михалыч, которому Андрей якобы был должен денег.
— Хороший был мужик, — хрипел Михалыч, закусывая дешевую водку сухой коркой хлеба. — Простой. Без претензий. Жаль, бедолага, так в одной куртке и прокоптил небо.
Анна кивала, глядя в окно. Она чувствовала себя опустошенной. В кармане ее пальто лежал единственный «артефакт», оставшийся от мужа — связка старых ключей и визитка нотариуса, которую она нашла в той самой синей куртке, когда разбирала вещи для морга. Странно, но нотариус сам позвонил ей на следующий день после смерти Андрея и сухим, официальным тоном пригласил на оглашение завещания.
«Завещание?» — горько усмехнулась она про себя. — «Что он мог оставить? Коллекцию сломанных зажигалок и долги за коммуналку?»
Через три дня она стояла перед тяжелой дубовой дверью в центре города. Адрес поражал: Невский проспект, дом с атлантами. Это никак не вязалось с образом ее мужа, который торговался за каждый рубль на рынке.
Офис нотариуса, господина Вольского, встретил её запахом дорогого кофе и кожаной мебели. Сам Вольский — мужчина с безупречной осанкой и взглядом, в котором читалось странное сочувствие — жестом пригласил её присесть.
— Анна Игоревна, примите мои соболезнования, — начал он, листая папку с гербовой печатью. — Андрей Сергеевич был моим клиентом на протяжении двенадцати лет.
— Клиентом? — переспросила Анна, чувствуя, как внутри начинает зарождаться холодный комок тревоги. — Вы, должно быть, ошиблись. Мой муж работал мастером смены на арматурном заводе. Мы жили... очень скромно.
Вольский едва заметно улыбнулся — той улыбкой, которой профессионалы встречают наивность.
— Ваш муж был очень... своеобразным человеком. Он называл это «социальным камуфляжем». Андрей Сергеевич считал, что большие деньги требуют тишины, граничащей с немотой.
Нотариус надел очки и начал читать. Слова падали в тишину кабинета, как тяжелые камни в глубокий колодец.
— ...Согласно воле почившего, всё движимое и недвижимое имущество переходит его супруге, Анне Игоревне Воронцовой. А именно: трехкомнатная квартира в жилом комплексе «Парадный квартал», двухкомнатная квартира на набережной реки Мойки, а также апартаменты в Светлогорске.
Анна перестала дышать. Перед глазами поплыли пятна.
— Подождите... — прошептала она. — Что вы сказали? Квартира на Мойке?
— И это не всё, — продолжал Вольский, не поднимая глаз от документа. — На пяти банковских счетах, включая валютные вклады, находится общая сумма, эквивалентная ста двадцати миллионам рублей. Плюс инвестиционный портфель акций.
Мир вокруг Анны начал рушиться. Она вспомнила, как в прошлом году плакала в ванной, потому что у неё не хватало денег на лечение зуба, а Андрей сидел на кухне и ел пустые макароны, сокрушаясь о «непростых временах». Она вспомнила его старую куртку, его вечные жалобы, его стоптанные ботинки.
— Зачем? — вырвалось у неё. Голос сорвался на крик. — Зачем он это делал?! Мы жили в нищете! Я не видела моря десять лет! Он... он смотрел, как я изматываюсь на двух работах!
Вольский вздохнул и выложил на стол небольшой запечатанный конверт из плотной крафтовой бумаги.
— Он просил передать это вам лично в руки после оглашения. Здесь ключ от сейфа в квартире на Мойке. Там, по его словам, вы найдете ответы на все свои «почему».
Анна взяла конверт. Руки дрожали так сильно, что бумага громко зашуршала. В этот момент она не чувствовала себя богатой наследницей. Она чувствовала себя жертвой грандиозного, жестокого спектакля, который длился всю её молодость.
Выйдя на улицу, она не поехала домой. Она вызвала такси — впервые за несколько лет не глядя на тариф — и назвала адрес: Набережная реки Мойки.
Город за окном машины по-прежнему был серым, но теперь он казался чужим. Кем был человек, с которым она делила постель и скудный ужин? Был ли он гениальным безумцем, тираном или кем-то другим?
Когда такси остановилось у величественного старого фонда с коваными воротами, Анна взглянула на свои старые, промокшие сапоги и горько рассмеялась. В кармане лежал ключ от жизни, о которой она даже не смела мечтать, но цена этого ключа пахла так же, как та синяя куртка — ложью и старым брезентом.
Она приложила чип к замку массивной двери. Щелчок. Путь в тайную жизнь Андрея Воронцова был открыт.
Подъезд на Мойке пах не сыростью и кошками, как их дом в спальном районе, а дорогим парфюмом, воском и старым деревом. Анна поднималась по широкой мраморной лестнице, и каждый её шаг эхом отдавался в высокой парадной. Сердце колотилось в горле. Она чувствовала себя грабителем, проникающим в чужое святилище, хотя в сумочке лежал документ, подтверждающий её полное право собственности.
Квартира номер восемь встретила её массивной дубовой дверью с латунной ручкой в виде львиной головы. Анна вставила ключ. Замок провернулся мягко, почти бесшумно, словно ждал её все эти годы.
Когда она переступила порог, рука инстинктивно потянулась к выключателю. Вспыхнул мягкий свет хрустальной люстры. Анна ахнула и прикрыла рот ладонью.
Это не была просто квартира. Это был музей. Высокие потолки с изящной лепниной, стены, обтянутые тяжелым шелком цвета пыльной розы, паркет, выложенный сложным узором из карельской березы. И тишина. Абсолютная, стерильная тишина места, где давно никто не жил, но за которым тщательно ухаживали. На полированных поверхностях не было ни пылинки — видимо, Андрей платил клининговой службе, которая приходила сюда в его отсутствие.
Анна прошла в гостиную. На стене висел огромный портрет. С него на неё смотрел Андрей. Но это был не тот Андрей, которого она знала. На холсте был изображен уверенный в себе мужчина в безупречном костюме-тройке, с аккуратно подстриженной бородой и живым, властным блеском в глазах. На его руке поблескивали часы, стоимость которых, вероятно, равнялась их бюджету за пять лет.
— Кто же ты такой? — прошептала она, глядя в нарисованные глаза мужа.
В углу комнаты, за антикварным секретером, она нашла тот самый сейф, о котором говорил нотариус. Он был спрятан за фальшивой панелью. Вставив ключ из конверта и набрав дату их свадьбы (эта сентиментальность мужа вызвала у неё короткий, болезненный смешок), Анна услышала заветный щелчок.
Внутри не было пачек денег. Там лежали три толстые кожаные папки и небольшой кожаный дневник.
Анна села прямо на ковер, не заботясь о том, что её промокшее пальто может испортить дорогой ворс. Она открыла дневник. Почерк Андрея — размашистый, с острыми углами — заполнил страницы.
«14 марта. Сегодня Аня плакала из-за сломанного блендера. Мне хотелось обнять её и сказать, что я могу купить ей этот завод блендеров прямо сейчас. Но нельзя. Испытание должно продолжаться. Если она узнает о деньгах сейчас, всё разрушится. Она должна любить меня, а не мои счета. Любовь в нищете — единственная истинная любовь».
Анна почувствовала, как к горлу подступает тошнота. «Испытание»? Он превратил её жизнь в полигон для своих психологических экспериментов? Пока она считала копейки в супермаркете, он сидел здесь, в этой роскоши, и рассуждал о «чистоте чувств»?
Она судорожно перелистнула страницы.
«22 мая. Мой отец был прав. Женщины — прекрасные актрисы. Моя мать бросила его, когда он разорился. Я не повторю его ошибок. Я создам для Анны мир, где у неё не будет ничего, кроме меня. Если она останется со мной в этой куртке, значит, она — та самая. Мой ангел. Моя верная Аня».
— Ты сумасшедший... — выдохнула Анна в пустоту пустой квартиры. — Ты был просто болен.
Она открыла первую папку. Это были отчеты частного детектива. К горлу подкатил холод. В папке были сотни фотографий. Вот она идет на работу. Вот она разговаривает с коллегой у входа в библиотеку. Вот она покупает хлеб. Каждый её шаг, каждый контакт за последние десять лет был задокументирован. Андрей не просто скрывал деньги — он следил за ней.
Но во второй папке её ждал еще более страшный сюрприз. Там лежали медицинские документы на её имя. Результаты анализов, выписки из карт.
Три года назад Анне поставили диагноз — подозрение на серьезное генетическое заболевание, требующее дорогостоящего обследования за границей. Тогда Андрей сказал, что врачи ошиблись, что это просто ошибка лаборатории, и денег на «немецких шарлатанов» всё равно нет. Болезнь тогда чудесным образом отступила (или так ей казалось), симптомы сгладились.
Листая папку, Анна увидела счета из частной клиники в Швейцарии. Андрей втайне отправлял её анализы туда. И там был вердикт: «Пациентка здорова, симптоматика вызвана систематическим приемом препаратов, подавляющих энергию и вызывающих апатию».
Анна почувствовала, как холодный пот стекает по спине. Она вспомнила те «витамины», которые Андрей заботливо давал ей каждое утро. «Для иммунитета, Анечка, ты совсем бледная». Она пила их, благодарная за его заботу.
Он не просто проверял её на верность. Он медленно ломал её волю, делал её зависимой, слабой, чтобы она даже не помышляла о том, чтобы уйти или задавать лишние вопросы. Он строил их «счастливую нищету» на фундаменте из лжи и химикатов.
В этот момент в прихожей раздался звук. Скрипнула половица.
Анна замерла, прижимая дневник к груди. Она была уверена, что заперла дверь.
— Анна Игоревна? Вы здесь? — голос был мужским, молодым и совершенно незнакомым.
Она медленно поднялась, стараясь не шуметь, и вышла в коридор. У входа стоял высокий мужчина в темном пальто. В его руках был точно такой же ключ, как у неё.
— Кто вы? — её голос дрожал, но в нем прорезалась сталь. — И как вы сюда попали?
Мужчина на мгновение смутился, опустил глаза, а затем посмотрел на неё с какой-то странной смесью жалости и тревоги.
— Меня зовут Марк. Я... я личный помощник Андрея Сергеевича. Точнее, я был им. Он оставил мне инструкции на случай своей смерти.
— Инструкции? Еще больше инструкций? — Анна горько усмехнулась. — Что еще он подготовил? Список моих грехов за прошлую неделю?
Марк сделал шаг вперед, но Анна отступила.
— Анна Игоревна, всё гораздо сложнее, чем вы думаете. Андрей Сергеевич не просто так вел этот образ жизни. Он не был просто безумцем или скупцом.
— Ах да, он был «великим испытателем», я уже прочитала, — она швырнула дневник к ногам мужчины. — Он травил меня лекарствами! Он следил за мной!
Марк поднял дневник и бережно отряхнул его.
— Эти записи... Андрей Сергеевич знал, что вы их найдете. Но он не успел дописать последнюю часть. Он не был единственным владельцем этих денег, Анна. Он был их хранителем. И теперь, когда его нет, те, от кого он вас прятал в этой нищей однушке, начнут искать вас.
— О чем вы говорите? Какие «те»?
Марк подошел к окну и осторожно отодвинул тяжелую штору. Внизу, у набережной, стоял черный внедорожник с заведенным двигателем.
— Ваша «нищета» была самой дорогой страховкой в мире, Анна. Андрей носил ту куртку, чтобы киллеры семьи Корсаковых не узнали в нем человека, который десять лет назад увел их общак. А вы... вы были его единственным слабым местом.
Анна почувствовала, как комната начинает вращаться. Романтическая мелодрама о бедном муже и неожиданном наследстве за одну секунду превратилась в опасный триллер.
— Мне нужно уйти, — прошептала она, хватаясь за край стола.
— Уйти уже не получится, — тихо сказал Марк. — Посмотрите на телефон.
Анна достала мобильный. На экране светилось сообщение с неизвестного номера: «Нам очень жаль Андрея. Синяя куртка ему никогда не шла. Ждем тебя на улице, Анечка. Нам нужно обсудить проценты».
Она посмотрела на Марка. Тот протянул ей руку.
— У нас есть ровно четыре минуты, чтобы выйти через черный ход, который ведет в соседний двор. Если вы хотите жить и узнать, кем на самом деле был ваш муж, идемте со мной. И возьмите ту папку. Ту, где ваши медицинские счета. Там не только анализы. Там код от ячейки в Цюрихе.
Анна взглянула на портрет мужа. Теперь его взгляд казался не властным, а предупреждающим. Кем он был? Палачом или спасителем? Она не знала. Но она знала одно: её прежняя жизнь в старой куртке закончилась навсегда.
— Идемте, — сказала она, хватая папку.
Они вышли на черную лестницу как раз в тот момент, когда в парадную дверь начали настойчиво звонить.
Черная лестница старого дома на Мойке была узкой и крутой. Запах пыли и старого кирпича забивал легкие. Анна бежала вслед за Марком, едва успевая переставлять ноги. В голове пульсировала только одна мысль: «Десять лет. Десять лет я жила в декорациях, выстроенных сумасшедшим или гением».
Они выскочили в тесный двор-колодец, типичный для Петербурга. Марк уверенно свернул под низкую арку, где стоял неприметный серый седан.
— Садитесь, быстро! — скомандовал он.
Как только Анна захлопнула дверь, машина сорвалась с места. Она оглянулась и увидела, как из-за угла их парадной выходят двое мужчин в спортивных куртках — слишком плечистых и слишком спокойных для обычных прохожих. Они не бежали, они просто провожали машину холодными, оценивающими взглядами.
— Кто такие Корсаковы? — голос Анны дрожал, она крепко прижимала к себе кожаную папку.
Марк вырулил на набережную, постоянно поглядывая в зеркало заднего вида. Его лицо, которое в кабинете казалось мягким, теперь напоминало маску из серого гранита.
— Девяностые не закончились, Анна. Они просто переоделись в дорогие костюмы и переехали в Москва-Сити. Но семья Корсаковых осталась верна традициям. Старик Корсаков был «держателем» огромного фонда — по сути, банком для криминальных структур. Андрей был его финансовым гением. Лучшим из лучших. Десять лет назад он исчез вместе с цифровыми ключами от их оффшоров.
— И он решил спрятаться... в хрущевке на окраине? В той жуткой куртке? — Анна истерически хмыкнула. — Это же абсурд! Если у него были миллиарды, он мог уехать на острова, сделать пластику!
— На островах его бы нашли через неделю, — отрезал Марк. — Андрей знал их психологию. Корсаковы ищут предателя в Монако, на яхтах, в частных клиниках. Они никогда не стали бы искать «финансового бога» в человеке, который ругается с кассиршей из-за скидки на гречку. Он создал идеальное укрытие — нищету.
Анна откинулась на сиденье. Перед глазами стояла картина: Андрей возвращается домой, жалуется на тяжелую смену, а потом бережно заклеивает скотчем подошву ботинка. Это был не просто театр. Это было самоотречение, доведенное до абсолюта. Но цена...
— Он травил меня, — тихо сказала она, открывая папку на странице с медицинским заключением из Швейцарии. — Эти таблетки. Марк, он давал мне их каждое утро. Зачем? Чтобы я не сбежала? Чтобы у меня не было сил задавать вопросы?
Марк на мгновение замешкался, обгоняя грузовик.
— Андрей был параноиком. Он любил вас... по-своему, больно и искаженно. Он боялся, что ваша энергия, ваша жажда жизни выдаст вас. Если бы вы сияли, если бы вы стремились к успеху, вы бы привлекали внимание. Ему нужна была «тихая» жена. Серая тень рядом с серым мужем. Те препараты... они не были ядом в прямом смысле. Это были мощные седативные средства в малых дозах. Они гасили ваши эмоции, делали мир вокруг вас блеклым.
— Он украл мою жизнь, — прошептала Анна. Слезы, которые она сдерживала всё это время, наконец хлынули из глаз. — Он не защищал меня. Он запер меня в клетке, где даже прутья были выкрашены под ржавчину, чтобы я не догадалась об их стоимости.
Они выехали на кольцевую автодорогу. Город оставался позади, затянутый пеленой мокрого снега.
— Куда мы едем? — спросила она, вытирая лицо рукавом старого пальто.
— В Гатчину. Там у Андрея был небольшой «безопасный дом» — старая дача, оформленная на имя его покойной тетки. Нам нужно дождаться утра, чтобы я мог связаться с людьми, которые помогут вам легализовать часть средств и безопасно покинуть страну.
— А вы? Какова ваша роль во всем этом? — Анна посмотрела на Марка с подозрением. — Помощник? Телохранитель? Или очередной надзиратель?
Марк криво усмехнулся.
— Я обязан ему жизнью. Пять лет назад он вытащил меня из очень нехорошей истории с долгами. Я был его глазами и ушами в том мире, куда он не мог заходить в своей синей куртке. Я переводил деньги, следил за акциями, оплачивал счета... и следил за вами, когда он был на «работе».
— Значит, те фото в папке... дело ваших рук? — она почувствовала прилив ярости.
— Моих. Но послушайте, Анна. В той папке, которую вы держите, на последней странице есть вкладыш. Андрей знал, что вы возненавидите его, когда всё узнаете. Он подготовил для вас... своего рода выходное пособие. Не те квартиры и счета, о которых говорил нотариус. Это только верхушка. Главный приз — в Цюрихе.
Анна дрожащими пальцами перелистала папку. На самом дне лежал небольшой плотный листок — банковская доверенность и код, написанный невидимыми чернилами, проявляющимися при тепле рук.
— Там сумма, которой хватит, чтобы купить небольшое государство, — тихо сказал Марк. — Но есть условие. В завещании есть пункт, о котором Вольский не упомянул. Вы получите доступ к основному капиталу только в том случае, если простите Андрея.
Анна замерла.
— Что это значит? Как это можно проверить юридически?
— Это проверяется не юридически. Это проверяется... лично. В доме в Гатчине есть видеозапись. Его последнее обращение к вам. Он сказал, что если после просмотра вы решите сжечь этот листок, я обязан буду отвезти вас обратно в вашу однушку и оставить в покое. Все остальные деньги уйдут на благотворительность, а Корсаковы потеряют к вам интерес, потому что вы станете никем.
— А если я выберу деньги?
— Тогда вы вступаете в игру. Становитесь целью. Но богатой целью.
Они свернули на проселочную дорогу, освещенную только фарами. Деревья смыкались над машиной, словно стражи. Дача оказалась неприметным деревянным домом, затерянным среди сосен. Внутри было холодно и пахло хвоей.
Марк провел её в небольшую комнату, где на столе стоял старый ноутбук.
— Я оставлю вас, — сказал он. — Видео на рабочем столе. Решайте, Анна Игоревна. Ваша жизнь всегда была результатом его выбора. Теперь выбор за вами.
Он вышел, плотно закрыв дверь. Анна села на скрипучий стул. Её руки замерзли. Она посмотрела на папку, на код, на экран ноутбука.
Она вспомнила, как Андрей однажды принес ей одну-единственную розу, купленную на «последние деньги», и как она была счастлива, не зная, что в этот момент на его счету прибавилось несколько миллионов. Была ли та роза правдой? Или частью маскировки?
Она нажала «Play».
На экране появилось лицо Андрея. Он сидел в той самой комнате на Мойке, в своем дорогом костюме. Он выглядел изможденным, несмотря на роскошь вокруг.
— Здравствуй, Анечка, — сказал он, и его голос, лишенный привычных ноток вечного нытья о безденежье, прозвучал глубоко и властно. — Если ты это видишь, значит, я совершил свою последнюю ошибку — умер раньше, чем успел всё исправить. Или... я просто трус, который не решился признаться тебе в глаза.
Анна впилась ногтями в ладони.
— Ты сейчас ненавидишь меня, — продолжал мужчина на экране. — И ты имеешь на это право. Я превратил твою жизнь в тюрьму. Я давал тебе лекарства, потому что боялся, что твоя правда разрушит мою ложь. Но я хочу, чтобы ты знала одну вещь. Корсаковы убили мою первую жену только за то, что она знала, где я храню черную бухгалтерию. Я поклялся, что ты никогда не узнаешь ничего. Что ты будешь в безопасности, даже если эта безопасность будет пахнуть дешевой столовой и старым брезентом.
Андрей на видео замолчал, глядя прямо в камеру. Его глаза наполнились слезами.
— Твоя болезнь три года назад... Это была не ошибка. Корсаковы начали что-то подозревать. Они пытались подобраться к тебе через ту клинику. Я имитировал твое лечение, я «загасил» тебя, чтобы они решили, что ты — просто сломленная женщина, не представляющая интереса. Аня... я украл у тебя десять лет, чтобы подарить тебе следующие пятьдесят. Но простишь ли ты меня за это?
Запись оборвалась. В комнате воцарилась тишина.
Анна посмотрела на листок с кодом от ячейки в Цюрихе. В окно дачи бился ветер, бросая в стекло горсти ледяной крупы. Она чувствовала, как внутри нее борется ярость обманутой женщины и холодный расчет выжившей.
Простить его — значило признать, что он имел право распоряжаться её судьбой. Не простить — значило вернуться в нищету, но остаться собой.
Она услышала шаги Марка за дверью.
— Анна? — позвал он. — Пора принимать решение. К дому подъезжают. И это не мои люди.
Анна резко встала. В её глазах больше не было слез. Было нечто новое — холодный блеск, который она видела на портрете мужа.
Свет фар скользнул по стене комнаты, на мгновение высветив бледное лицо Анны. Она слышала, как за дверью Марк проверяет затвор пистолета — сухой, механический звук, который окончательно подвел черту под её прошлой жизнью.
— У тебя есть тридцать секунд, Анна! — приглушенно крикнул Марк. — Если ты выбираешь «нищету», я выведу тебя через лес. Если выбираешь наследство — бери папку и пригнись!
Анна посмотрела на экран ноутбука, где застыло лицо Андрея. В его глазах она теперь видела не только любовь, но и колоссальную, удушающую гордыню. Он считал, что имеет право лепить чужую жизнь, как воск. Он считал, что её прощение можно купить кодом от ячейки в Цюрихе.
В дверь дома гулко ударили. Старое дерево застонало.
— Анна! — голос Марка стал настойчивым.
Она схватила папку. Но вместо того чтобы прижать её к груди, она вырвала тот самый листок с кодом из Цюриха и… сунула его в карман своей старой, застиранной юбки, которую надела еще утром на поминки. Затем она схватила зажигалку, лежавшую на камине, и поднесла пламя к остальным документам в папке.
— Что ты делаешь?! — Марк ворвался в комнату, увидев вспыхнувшее пламя. — Там же все доказательства, счета, адреса!
— Это не доказательства, Марк. Это приманка, — голос Анны был пугающе спокойным. — Андрей учил меня десять лет, что безопасность — это не деньги. Безопасность — это невидимость.
Она швырнула горящую папку в камин. Языки пламени жадно слизывали отчеты детективов и медицинские счета.
— Выходи к ним, — скомандовала она Марку. — Скажи, что я здесь. Что я всё сожгла. Что я ничего не знаю.
— Ты с ума сошла? Корсаковы не уходят с пустыми руками!
— Они ищут жену миллионера. А увидят ту, кем я была все эти годы.
Дверь слетела с петель. В дом ворвался холодный воздух и двое мужчин — тех самых, из черного внедорожника. Один из них, седой, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, медленно вошел в комнату. Это был Виктор Корсаков — человек, чье имя Андрей боялся произносить даже шепотом.
Он взглянул на догорающую бумагу в камине, затем на Анну. Она стояла в центре комнаты в своем дешевом пальто, с растрепанными волосами и красными от слез глазами. Она выглядела жалкой, сломленной и абсолютно безобидной.
— Где ключи, Анна Игоревна? — негромко спросил Корсаков. Его голос напоминал шелест сухой листвы. — Андрей был должен нам очень много. Мы пришли забрать долг.
— Нет никаких ключей, — Анна всхлипнула — на этот раз почти искренне, от страха и ярости. — Он обманул меня! Он всегда меня обманывал! Нотариус сказал — квартиры, счета... Но здесь ничего нет! Только долги! Он записывал всё на каких-то людей, которых я не знаю! Посмотрите!
Она указала на камин.
— Там были письма от коллекторов! Он прятался здесь от них! Вы думаете, я бы жила в той дыре, если бы у него были деньги? Посмотрите на мои руки!
Она протянула ему ладони — с обветренной кожей и короткими ногтями, руки женщины, которая всю жизнь работала в библиотеке и терла полы в съемной квартире. Корсаков внимательно посмотрел на неё. В его глазах читалось сомнение. Он знал Андрея — тот был мастером мистификации. Но эта женщина... она была слишком натуральна в своем отчаянии.
— Андрей всегда был мелкой душонкой, — продолжала Анна, срываясь на крик. — Жаловался на безденежье, ходил в этой вонючей куртке! Я ненавижу его! Ненавижу! Если у него и были ваши деньги, он их проиграл или спрятал так, что теперь никто не найдет. Я осталась ни с чем! Вы понимаете?! Ни с чем!
Она упала на колени и закрыла лицо руками, зарыдав в голос. Марк стоял в стороне, опустив пистолет. Он не понимал, играет она или действительно сошла с ума от пережитого.
Корсаков подошел к камину, поворошил кочергой пепел. От документов не осталось ничего, кроме серой пыли.
— Андрей Сергеевич всегда умел выбирать камуфляж, — задумчиво произнес старик. — Но я не верю, что он оставил тебя совсем пустой.
— Оставил! — выкрикнула Анна. — Квартиру на Мойке он заложил два месяца назад! Проверьте, если не верите!
Это была ложь, которую она придумала секунду назад, надеясь, что Марк подыграет. Марк едва заметно кивнул.
Корсаков еще минуту смотрел на Анну. В его мире женщины либо блистали в бриллиантах, либо были разменной монетой. Эта женщина не была похожа ни на то, ни на другое. Она была просто мусором, оставшимся после большой игры.
— Пошли, — бросил он своим людям. — Здесь ловить нечего. Если финансовый гений решил сдохнуть в нищете, значит, он действительно всё потерял.
Он остановился у выхода и обернулся.
— Если я узнаю, что ты купила хотя бы новые сапоги дороже трех тысяч рублей, Анна, я вернусь.
Когда звук моторов стих вдали, в доме воцарилась тишина. Марк подошел к окну, проводил взглядом красные габаритные огни.
— Это было... гениально, — прошептал он. — Ты убедила его. Но ты понимаешь, что теперь ты действительно не можешь тратить эти деньги? Ни здесь, ни в Европе. Они будут следить.
Анна медленно поднялась с колен. Она вытерла слезы и выпрямила спину. В её взгляде не осталось и тени той жалкой женщины, которая только что умоляла о пощаде.
— Я не собираюсь их тратить, Марк. Не сейчас. И не на себя.
Она достала из кармана листок с кодом.
— Андрей хотел, чтобы я его простила. Чтобы я приняла его правила игры — быть либо нищей жертвой, либо богатой мишенью. Но он забыл, что за десять лет я научилась у него главному — терпению.
— И что ты будешь делать?
— Я вернусь в нашу однушку. Я устроюсь на третью работу. Я буду ходить в своем старом пальто еще год, два, пять. Я буду самой незаметной женщиной в этом городе. А когда Корсаков умрет от старости или окажется в тюрьме, когда о «человеке в синей куртке» забудут все, кроме меня...
Она подошла к камину и посмотрела на тлеющие угли.
— Тогда я уеду. Не в Швейцарию и не на острова. Я уеду туда, где меня никто не знает. И я проживу ту жизнь, которую он у меня украл. Но на своих условиях.
— А как же прощение? — спросил Марк. — Ты простила его?
Анна посмотрела на догоравший ноутбук.
— Он спас мне жизнь, убив во мне личность. Такое не прощают, Марк. Такое принимают как наследство.
Она вышла из дома, в холодную петербургскую ночь. На горизонте начинало светлеть — серый, промозглый рассвет нового дня. В её кармане лежал код от миллионов, а на плечах было старое пальто.
Через неделю соседи по хрущевке видели, как Анна Воронцова, похудевшая и тихая, снова вышла на работу в свою библиотеку. Она всё так же считала копейки на кассе и заклеивала старые сапоги. Она была идеальной тенью.
И только иногда, по ночам, она доставала из шкафа синюю брезентовую куртку мужа, прижималась к ней лицом и шептала:
— Спасибо за урок, Андрей. Я оказалась способной ученицей.
Она знала, что за ней следят. Она знала, что за окном может стоять черный внедорожник. Но она также знала, что теперь она — единственный режиссер в этом театре теней. И её финал будет стоить каждого прожитого в нищете дня.
Романтическая мелодрама закончилась. Началась жизнь. Жизнь женщины, которая научилась прятать золото в лохмотьях, а стальное сердце — за кроткой улыбкой библиотекарши.
