Утро началось с запаха жареных пирогов и тревоги, которую Николай не мог ни объяснить, ни отогнать. Солнце в день его сорокапятилетия светило как-то слишком назойливо, пробиваясь сквозь щели в не до конца задвинутых шторах спальни. Он лежал, слушая непривычно оживлённую возню на кухне — звон посуды, голоса, смех. Голоса были знакомыми до боли: тётя Глаша с её визгливыми интонациями, кузен Сергей, басисто бубнящий что-то, золовка Ольга. Зачем они все здесь, так рано? Обычно на его дни рождения собирались вечером, скромно, без особого размаха.
— Коля, милый, ты уже проснулся? — Дверь приоткрылась, и в щели показалось улыбающееся лицо жены, Анны. Улыбка была широкой, сияющей, но глаза, эти серые, всегда такие спокойные глаза, бегали, не фокусируясь на нём. — Вставай, дорогой! Все уже почти собрались. Сюрприз готовим!
— Какой ещё сюрприз? — хрипло спросил он, садясь на кровать. — И зачем все приперлись с утра пораньше?
— Ах, не ворчи, именинник! — Анна махнула рукой и скрылась, оставив за собой шлейф запаха дорогих духов, который она почему-то надела в девять утра буднего дня.
Спускаясь в гостиную, Николай почувствовал себя чужим в собственном доме. Родственники, рассевшись по диванам и креслам, с неестественным, преувеличенным радушием закивали ему, засыпали стандартными поздравлениями. Тётя Глаша тут же вручила ему свёрток — очевидно, носки, она дарила носки каждый год. В воздухе витало не праздничное оживление, а какое-то липкое, напряжённое возбуждение. Он ловил на себе взгляды, которые быстро отводились, улыбки, застывавшие на лицах, как маска.
— Ну как, Коля, ощущаешь себя виновником торжества? — хлопнул его по плечу кузен Сергей, его рука была тяжелой и как будто чуть задерживалась на оттопыренном кармане куртки.
— Пока не очень, — честно ответил Николай, отходя к окну. Во дворе, под раскидистой яблоней, уже был накрыт стол. Скатерть снежно-белая, новая. И стульев, что характерно, не хватало.
В этот момент Анна подошла к нему, обняла за талию и прижалась щекой к плечу. Голос её был сладким, как патока.
— Милый, вот что… Помоги, пожалуйста. Нам не хватает стульев. Пару-тройку можно принести из гаража? Там, в глубине, у стены, они стоят. Старые, деревянные, ты помнишь.
Просьба была простой, бытовой. Но что-то дрогнуло в её интонации. Не просьба, а приказание, замаскированное под ласковую просьбу. Все в комнате вдруг притихли, будто затаив дыхание.
— Сейчас, — кивнул Николай, почувствовав, как тревога сжимает его внутренности холодным комом.
Гараж был отдельным небольшим строением в конце участка. Ключ от ржавого навесного замка он повернул с трудом. Дверь со скрипом отворилась, впустив внутрь луч пыльного солнечного света. В воздухе пахло старостью, бензином и сырой землёй. Он щёлкнул выключателем — лампочка под потолком мигнула и загорелась тусклым жёлтым светом.
Стулья, те самые, старые, венские, действительно стояли у дальней стены, накрытые пыльным брезентом. Николай сделал шаг в их сторону и споткнулся. Споткнулся о чужой, незнакомый предмет, стоявший прямо посреди прохода. Большой, тёмно-синий чемодан на колёсиках. Его чемодан. Тот, который они купили к поездке на море пять лет назад.
Сердце в груди замерло, потом заколотилось с такой силой, что застучало в висках. Он медленно присел на корточки, протянул руку, потрогал жёсткий пластик. Затем его взгляд упал на лист бумаги, лежавший сверху, аккуратно сложенный вчетверо. Он взял его пальцами, которые вдруг стали ватными, развернул.
Почерк был жены, знакомый, округлый, но буквы были выведены с необычной, резкой чёткостью, будто её рукой водила чужая воля.
«Сюрприз! У нас в семье новый глава. Ты выметайся. Все проголосовали "ЗА". В 8 вечера меняем замки. Не пытайся звонить или что-то выяснять. Решение окончательное. Спасибо за всё».
Текст прыгал перед глазами. Николай перечитал его раз, другой, третий. Смысл не укладывался в сознании. «Новый глава». «Проголосовали». «Выметайся». Это был не сюрприз. Это был приговор. Вынесенный тайным семейным судом. Его собственной семьёй.
Он поднялся, подошёл к маленькому запылённому окну гаража, выходившему в сторону дома. Приоткрыл створку. И увидел.
Они все вышли в сад, к накрытому столу. Анна стояла в центре, подняв бокал с чем-то игристым. Её лицо сияло торжествующей, безудержной радостью. Тётя Глаша обнимала её за плечи, что-то кричала. Кузен Сергей громко хохотал, запрокинув голову. Золовка Ольга держала в руках какой-то документ и показывала его остальным. Они ликовали. Ликовали в его день рождения. Ликовали, выгнав его из собственного дома, из его жизни.
Николай отшатнулся от окна. В ушах стоял оглушительный звон. В груди была пустота, холодная и бездонная, как космос. Он обернулся, его взгляд упал на старый верстак в углу, заваленный инструментами. А рядом, под слоем пыли, лежал его старый, ещё кнопочный телефон, запасной, который он когда-то использовал для работы и забыл здесь. Батарея, наверное, села.
Механически, движимый каким-то глубинным, уже не сознательным, а животным инстинктом, он подошёл, стряхнул пыль. Нажал кнопку питания. Экран мигнул, показав остаток заряда — 23%. Сим-карта внутри была активна, тариф предусматривал пакет минут. Это был шанс. Один-единственный шанс.
Он не стал звонить Анне. Не стал кричать, выяснять, умолять. Всё было ясно как божий день. Вместо этого его пальцы, будто сами собой, набрали другой, давно не использованный, но навсегда врезавшийся в память номер. Номер человека, с которым он когда-то, много лет назад, начинал свой бизнес, строил эту самую мастерскую, что была его гордостью и погибла в кризис. Человека, которого он считал другом, но потом их пути разошлись. Василия. Точного, неподкупного, немного циничного, но безумно талантливого в своём деле Василия.
Голос в трубке ответил после третьего гудка. Низкий, спокойный, без особых эмоций.
— Алло.
— Василий… Это Николай, — голос его сорвался, стал чужим. — Извини, что беспокою. Мне… нужна одна услуга. Срочно. Очень.
На другом конце провода наступила короткая пауза.
— Говори. Что случилось?
И Николай сказал. Коротко, без эмоций, сухими, рублеными фразами. О чемодане. О записке. О голосовании. О ликующих родственниках в саду. Он не просил о помощи. Он констатировал факты. И попросил об одной, конкретной, сложной, дорогой и абсолютно законной услуге, которую только Василий со своей командой и своими связями мог провернуть за считанные часы.
Ещё одна пауза, более длинная. Потом голос Василия, в котором появились стальные нотки:
— Адрес тот же? Улица Садовая, семнадцать?
— Тот же.
— Жди звонка через час. Сиди там, никуда не выходи.
Связь прервалась. Николай опустил телефон. Он не плакал. Не рвал на себе волосы. Он сел на тот самый пыльный стул, накрытый брезентом, уставился в полутьму гаража и стал ждать. Он думал о двадцати годах брака. О том, как строил этот дом почти своими руками. О том, как растил дочь, которая сейчас училась в другом городе и, видимо, тоже «проголосовала» по телефону. О том, как годами терпел вечные претензии Анны, что мало зарабатывает, что не такой успешный, как другие. Он думал о том, что его жизнь, как этот гараж, была завалена хламом чужих ожиданий, и он слишком поздно это понял.
Через сорок пять минут телефон завибрировал. Сообщение от Василия: «Всё в твоих руках. Документы будут готовы завтра к десяти. Ключ под ковриком у задней двери. Удачи».
Николай вышел из гаража, не взяв чемодан. Он просто вышел, закрыл дверь на ключ и пошёл прочь, не оглядываясь на дом, из которого доносились смех и музыка. Он шёл по улице, не чувствуя под ногами земли, пока не дошёл до маленькой гостиницы на вокзале. Снял номер. Лёг на жёсткую кровать и смотрел в потолок, пока сознание не отключилось, погрузив его в беспросветный, тяжёлый сон.
Их разбудил страшный грохот. Не просто грохот, а сокрушительный, вселенский гул, от которого задрожали стены дома, зазвенела посуда в серванте, а со стола покатился и разбился хрустальный графин. Анна вскрикнула и села на кровати. Было раннее утро, за окном едва светало.
— Что это? Землетрясение? — закричала тётя Глаша из соседней комнаты.
Все в панике выскочили во двор в том, в чём спали. Картина, открывшаяся им, заставила онеметь.
Со стороны улицы, там, где всегда был аккуратный палисадник с розами и калитка, теперь зияла пустота. Огромная, блестящая на утреннем солнце машина — гусеничный экскаватор — только что отъехала назад, оставив после себя груду битого кирпича, щепок и искорёженного металла. Это были остатки их калитки, забора и части фасада дома. Прямо перед парадным крыльцом.
А посреди этого хаоса, на ещё целом участке асфальта подъездной дорожки, стоял человек в каске и оранжевом жилете. В руках он держал папку. Рядом с ним, опираясь на уцелевший столбик забора, стоял Николай. Он был в чистой, хотя и помятой рубашке, брюках. Лицо его было спокойным, усталым, но в глазах горел холодный, стальной огонь.
— Что вы делаете?! — завизжала Анна, бросаясь к нему. — Это наш дом! Вы что, с ума сошли?! Я полицию вызову!
Человек в каске сделал шаг вперёд и без эмоций поднял руку с папкой.
— Анна Викторовна? Мы действуем на законном основании. Вот постановление суда об изъятии в муниципальную собственность части земельного участка, находящегося в зоне под расширение проезжей части, с компенсацией собственнику. Все документы в порядке, уведомление было направлено собственнику две недели назад. Работы санкционированы. А вот это, — он указал на разрушенный забор, — это, к сожалению, прилегающие строения, которые согласно техническому плану также подлежали демонтажу для обеспечения подъезда техники. Компенсация за них также предусмотрена.
Анна выхватила папку, лихорадочно стала листать бумаги. Лицо её становилось всё белее. Там были печати, подписи, номера решений. И главное — в графе «Собственник земельного участка и объектов недвижимости» значилось одно имя. Николай Ильич Соболев.
— Но… но мы же… это наш общий дом! — выдохнула она, глядя на мужа.
Николай медленно покачал головой.
— Нет, Анна. Ты ошиблась. Это мой дом. Купленный на мои деньги, до нашей встречи, оформленный на меня. Ты и все остальные, — он обвёл взглядом остолбеневшую родню, которая жалась у порога в пижамах и халатах, — были просто прописанными здесь жильцами. А теперь, согласно решению муниципалитета, эта часть участка со всеми постройками на ней изымается. Тебе, как зарегистрированному жильцу, полагается денежная компенсация. Небольшая. Её хватит, может быть, на съём комнаты на окраине. Всем остальным — ничего. Прописки у них здесь нет.
— Ты… ты не мог! — закричал кузен Сергей, но голос его дрожал.
— Я ничего не делал, — тихо, но чётко сказал Николай. — Это сделали вы. Когда вы решили, что можно вышвырнуть человека из его же дома голосованием. Вы думали, что я просто уйду с чемоданом? Что отдам вам всё? Я просто принял ваши правила игры. Только играл по-настоящему. А этот, — он кивнул на экскаватор, который с глухим рычанием начал собирать ковшом груды мусора, — это не месть. Это последствия. Юридические, финансовые последствия вашего решения.
Он сделал шаг к жене, вынул из кармана ключ и протянул его ей.
— Ключ от гаража. Твой чемодан там. Восемь вечера ещё не наступило, так что замки я менять не стал. Можешь идти и забирать свои вещи. У тебя есть время до конца дня, пока не приедут оценивать ущерб.
Он повернулся и пошёл прочь, к ждавшей его на дороге машине Василия. За его спиной стояла гробовая тишина, нарушаемая только рёвом дизеля и скрежетом металла. Он не оглядывался. Он чувствовал, как с его плеч сваливается гиря, которую он тащил двадцать лет. Гиря под названием «семья», которая оказалась просто сборищем удачливый.
На следующий день, в десять утра, в офисе Василия он подписал бумаги. Компенсация за изъятую землю была более чем достойной. Достаточной, чтобы начать всё с чистого листа в другом городе, может быть, даже в другой стране.
— Жёстко ты, — сказал Василий, подливая ему кофе. — Но… понимаю.
— Это не было жестокостью, — ответил Николай, глядя в окно на шумный город. — Это была хирургическая операция. Удалили раковую опухоль, которая пожирала мою жизнь. Жалко, что пришлось удалить и часть здоровых тканей — дом, сад. Но иначе было нельзя. Они голосовали за то, чтобы не осталось ничего. Ничего от меня, ничего от нашей общей жизни. Они получили ровно то, за что голосовали.
Спустя год Николай стоял на берегу северного озера, возле небольшого, но уютного собственного дома из клеёного бруса. Он купил этот участок на те самые деньги. Здесь он открыл маленькую мастерскую, где реставрировал старую мебель. Работа шла медленно, без спешки, принося не деньги, а покой.
Он иногда думал о том дне рождения. О том ликовании в саду. О грохоте экскаватора. Он не испытывал ни злости, ни триумфа. Была лишь лёгкая, философская грусть. Он понял простую вещь: иногда семья — это не кровные узы и не общая фамилия. Это тишина, в которой тебе комфортно. Это дело, которое греет душу. Это берег, на который ты можешь выйти после крушения, отряхнуться и построить новый корабль, уже по своим чертежам. Его старое судно пошло ко дну, захватив с собой неверных попутчиков. Но само море, бескрайнее и прекрасное, осталось. И плыть по нему одному, налегке, оказалось куда счастливее, чем тащить на себе целую ораву тех, кто радостно пел бы, пока ты идёшь ко дну. Он спас себя, выполнив самый трудный приказ — приказ собственного достоинства. И в этом был высший смысл и самая справедливая из всех возможных побед.