Запах запечённого мяса, чеснока и дорогих духов вперемешку бил в нос, когда я ставила на стол очередное блюдо. Стол у Галины Павловны, как всегда, ломился: салаты в стеклянных вазах, домашние соленья, горячее в толстостенной посуде. Скатерть новая, с блестящей каймой, шторы новые, кухня новая, даже пол под ногами — новый. Я знала цену каждой плитке, каждому стулу. Эти стены хранили не только её запахи, но и мои переработки, мои бессонные ночи с цифрами и отчётами.
— Аннусь, ну поставь тарелки не вперемешку, а по-человечески, — голос свекрови разрезал гул разговоров. — Ты же у нас из простой семьи, не научили, наверное, как это делается.
За столом тихо хихикнули. Кто-то кашлянул, кто-то отвёл глаза. Я улыбнулась, как меня учили вежливые девочки из «простых семей», и поправила тарелки. Пальцы немели от напряжения, но я привычно спихнула это на усталость.
Годовщина нашей свадьбы. Очередная. Мы празднуем её здесь, в её просторной двушке, потому что, как сказала Галина Павловна: «У меня места больше, да и обстановка поприличнее». «Обстановку» я выбирала сама, держа в руках образцы обоев и прикидывая в уме, сколько ещё отчётов мне надо будет закрыть, чтобы хватило не только на ремонт, но и на её любимый санаторий в горах зимой.
— Анют, не нервничай, — шепнул Игорь, проходя мимо и украдкой сжав моё плечо. — Мама шутит, не обижайся.
Он всегда это говорит. Уже столько лет. Он привык считать, что мать всю жизнь страдала: маленькая зарплата, тесная коммуналка, тяжёлый брак. Он повторял это, как молитву, и я долго искренне верила, что действительно должна ей помочь. Как будто, оплачивая санатории и косметические процедуры, я могу стереть её прошлую боль.
— Вот, смотрите, — Галина подняла свой бокал с тёмным соком и обвела взглядом гостей. — Сын у меня красавец, умница, а жена… из простой семьи. Но ничего, я её понемножку подтягиваю. Скажи спасибо, Аннушка, что на тебя внимание обратили.
Стол взорвался смехом. Кто-то совершенно искренне, кто-то с явной натужностью. Я опустила глаза на салат, где аккуратными кубиками лежала варёная морковь.
«Скажи спасибо». Я вспоминала, как пару лет назад она позвонила поздно вечером, жалобным голосом рассказывая, что ей срочно нужны дорогие препараты. Я сидела в кабинете, освещённом только настольной лампой, вокруг были кипы бумаг и отчётов. В голове мелькали строки таблиц, а в сердце — жалость к одинокой пожилой женщине.
Я тогда взяла дополнительную работу. Пару месяцев приходила домой за полночь, еле живая, а потом случайно увидела её фотографии в сети. Она была в мягком белом халате, боком к зеркалу, с маской на лице и подписью: «Отдыхаю для души, надо же себя любить». Ни слова о лекарствах. Под фотографией кто-то спросил: «Как можно позволить себе такую роскошь?» И она ответила коротко: «Дочка помогает».
Я тогда долго смотрела на этот комментарий, чувствуя, как внутри что-то осыпается. «Дочка». Слово тёплое, почти родное. Но за ним стояла не любовь, а удобный кошелёк.
— Если бы не я, — продолжала тем временем Галина, откинувшись на спинку стула, — ты бы и сына моего не удержала. Правильно ведь, Игорёк? Я же первая сказала: бери, девка хоть и простая, но работящая, денег в дом принесёт.
Кто-то прыснул от смеха, кто-то нервно заёрзал. Игорь смутился, опустил глаза в тарелку.
— Мааам, ну хватит, — пробормотал он. — Ты же… ну… шутки у тебя такие.
— А что такого? — невинно всплеснула руками она. — Я ж правду говорю. Аннушка у нас деньги любит, да, золотая? Карьера, отчёты… Если бы она семью так любила, как цифры, глядишь, уже и внуки у меня бегали.
Я почувствовала, как в груди что-то дернулось. Тема детей была нашей больной темой, тайной, которую мы с Игорем оберегали, как только могли. Бесконечные обследования, тихие разговоры по вечерам, его усталое: «Ну ничего, получится, ещё время есть». А тут — её «добродушный» намёк, выставленный на посмешище всей родни.
— Мам, — голос Игоря стал жёстче, но он всё равно не поднял на неё глаз. — Ну не надо про это при всех.
— Да я что? Я ничего, — она развела руками. — Просто говорю: женщина должна в первую очередь о материнстве думать, а не о том, как бы побольше заработать. А то у нас сейчас как: карьеру любят больше семьи.
Я сделала глоток из своего бокала с фруктовым напитком и почувствовала терпкую сладость на языке. Слова свекрови катились по столу, как ледяные шарики, задевая каждого, но по-настоящему больно было только мне. Я ловила на себе взгляды: кто-то сочувствующий, кто-то любопытный. И у всех в глазах читалось одно и то же: ну она же платит за всё, потерпит ещё и эти шутки.
В голове всплывали суммы. Поездка в санаторий у моря весной. Потом зимний отдых в горах. Косметолог, куда она ходила чуть ли не через день, с гордым видом показывая подругам свежие губы и гладкий лоб. Новый кухонный гарнитур, который я выбирала вместе с ней, выслушивая капризы вроде: «А здесь хочу побольше ящичков для формочек, я люблю, когда всего много».
— Ты же всё равно больше зарабатываешь, что тебе стоит? — сказала она тогда в магазине, разглядывая блестящие ручки шкафчиков. — Мне для души, а тебе — галочка, что помогла старой женщине.
«Что тебе стоит». Стоило мне моих выходных, моих сил, моего собственного откладывания мечты о собственной квартире. Но вслух я тогда сказала только: «Ничего страшного, разберёмся».
Я действительно привыкла терпеть. Каждый перевод денег сопровождался привычной мыслью: «Ну это же Игорина мама. Ей тяжело одной. Я справлюсь». Я сама себя уговорила, что этим спасаю брак, что если она будет довольна, нам с Игорем будет легче.
— Анна, милочка, а что это у нас за салат? — сладким голосом протянула Галина, поворачиваясь ко мне. — Опять твои заморские выдумки? Мужику-то простую еду подавай, а не эту… как там… — она пренебрежительно повела рукой.
— Обычный овощной, — спокойно ответила я. — Просто по-другому нарезала.
— Главное, чтобы ты потом ему время уделяла, а не своим бумажкам, — она хмыкнула. — А то знаем мы, как карьеристки живут: ей бы только отчёты, да премии, да побольше на карточку.
За столом снова прошёл смешок. Я поставила перед ней блюдо и на секунду задержала на ней взгляд. Она была при полном параде: аккуратная укладка, серьги с камнями, лёгкий румянец на щеках. Она выглядела моложе своих лет. И в каждой морщинке вокруг её глаз я видела не только прожитую жизнь, но и мою подпись в платёжном поручении.
К середине вечера воздух в гостиной стал плотным, тёплым. Люди разговаривали громче, шутили, кто-то уже приглушённо спорил о чём-то в углу. Пахло жареным мясом, майонезом, духами и ещё чем-то тяжёлым, похожим на затхлость старых обид.
Я поднялась, чтобы принести десерт. На кухне, выложенной светлым кафелем, было чуть прохладнее. Я на секунду прислонилась лбом к дверце шкафа, чувствуя гладкую поверхность под кожей. На столешнице стоял торт, который я заказывала заранее: её любимый, с орехами и карамелью.
Я взяла торт, вдохнула сладкий запах и уже сделала шаг к гостиной, когда услышала её голос. Он был вроде бы негромким, но сказанным так, чтобы все услышали.
— Ну, наша спонсорша пошла работать, — протянула Галина с ленивой смешинкой. — Без неё и вилки не подадут. Раз уж нас содержит, пусть и посуду за нами моет.
Гости захихикали. Кто-то залился более громким смехом, чем требовала шутка. Мне показалось, что даже стены дрогнули.
Я остановилась в дверях. Торт тяжело оттягивал руки, но я вдруг почти не чувствовала его веса. «Спонсорша». Это слово, произнесённое её довольным голосом, застучало в висках.
Мою щедрость превратили в повод для унижения. То, чем я гордилась в глубине души — что могу помочь, что я опора, — вдруг обернулось клеймом. И самое страшное было не в том, что это сказала она. Самое страшное — никто, ни один человек за этим длинным, красиво накрытым столом, не увидел в её словах ничего по-настоящему ужасного.
Игорь улыбался как-то жалко, словно извиняясь сразу передо мной и перед матерью. Его тётка снисходительно покачала головой: мол, ну что с неё взять, шутит старушка. Подруга семьи прыснула в салфетку, не поднимая глаз.
В голове одна за другой всплывали цифры, как строки в таблице: санаторий, косметолог, гарнитур, новый диван в гостиную, поездка «для души» в спа-пансионат. Мои переработки, мои пропущенные встречи с друзьями, истощающая постоянная экономия на себе. Вторая банковская карта, о которой Игорь не знал, и с которой каждое списание было словно маленьким уколом совести: опять не на нас, опять на неё.
Раньше на этом месте внутри обычно поднималась одна и та же усталая мысль: «Стерплю. Ещё чуть-чуть, ещё немного, потом станет легче». Но сейчас вместо этого что-то чётко и холодно прозвучало: «Хватит».
Я шагнула в гостиную. Смех постепенно стих, уступая место ожиданию десерта. Я поставила торт в центр стола, аккуратно, словно выполняла какой-то ритуал. Интересно, заметил ли кто-нибудь, что у меня перестали дрожать руки?
Вместо обычной обиды, щиплющей глаза, я вдруг почувствовала странное спокойствие. Как будто внутри что-то встало на своё место. Холодная ясность разлилась по грудной клетке, выпрямляя спину.
— Ой, какой тортик, — всплеснула руками Галина, наклоняясь поближе. — Вот молодец, всё для нас старается. Сынок, береги такую жену, она у тебя золото. И приносит, и моет, и терпит. — Последнее слово она произнесла чуть громче, со значением.
За столом снова прошёл смешок. Но я уже не слышала его так, как раньше. Звук стал каким-то далёким, будто я смотрела на всё это сквозь стекло.
Галина подняла свой бокал.
— Ну что, — торжественно произнесла она, — раз у нас сегодня такая дата, я хочу сказать ещё пару слов. Про нашу Анну, конечно. Пора уже откровенно поговорить, как она распоряжается деньгами моего сына…
Она одобрительно кивнула сама себе и приподнялась, готовясь к длинной, «весёлой» речь. Люди вокруг притихли, кто-то поправил салфетку, кто-то придвинул стул.
Я посмотрела на всех по очереди. На Игоря, который уже заранее виновато морщился. На тётку с плотно сжатыми губами. На двоюродного брата, лениво крутившего вилку в пальцах. На Галиныну подругу, ждущую очередную сплетню.
И вдруг поняла: если я сейчас снова промолчу, всё так и останется. Год за годом. Шутка за шуткой. Перевод за переводом.
Я почувствовала, как мои пальцы крепче сжимают нож для торта. Потом отпустила его, взяла свой бокал, поставила его перед собой и медленно поднялась.
Стулья чуть заскрипели, кто-то удивлённо вскинул брови. Галина остановилась на полуслове и с недоумением посмотрела на меня.
— Раз уж сегодня вечер откровенных шуток, — спокойно сказала я, чувствуя, как каждая буква ложится ровно и твёрдо, — у меня тоже есть одна.
Воздух над столом будто застыл, натянулся, как струна. Все замолчали.
Я почувствовала, как в тишине то ли скрипнуло окно, то ли у кого-то дрогнули зубцы вилки о тарелку. Воздух стал густым, тяжёлым, пах сладким кремом торта и жареным мясом, вперемешку с дорогими духами тётки и резким, знакомым ароматом Галиныной помады.
Я медленно перевела взгляд по кругу. Сначала на Игоря — он смотрел на меня уже не виновато, а настороженно, словно ждал, что я сейчас, как обычно, улыбнусь и отступлю. На двоюродного брата, который перестал крутить вилку и застыл, как школьник у доски. На подругу Галины — её глаза блестели любопытством, ей явно было интересно, чем закончится эта «сценка».
И вдруг где-то в глубине памяти всплыл недавний разговор в офисной кухне. Коллега-юрист, худенькая, с вечным стаканчиком горячего чая в руках, тогда сказала спокойно, почти между делом: «Когда человек шутит о твоих деньгах и одновременно ими пользуется, это не шутка. Это способ власти. Деньгами тоже можно причинять боль, Ань. И если ты молчишь, ты соглашаешься».
Я тогда кивала, улыбалась, а сама вспоминала переводы Галине, её жалобы на «бедность» и мои тайные платежи, спрятанные от Игоря. Выписки, которые я печатала на работе и тут же прятала в папку на самый дальний полк. Счета за её прежние покупки, коммунальные уведомления, которые я оплачивала ночью, пока Игорь спал, думая, что всё это как-нибудь рассосётся.
Не рассосалось. Оно легло тяжёлым камнем в середине стола, между салатницами и тарелками с закусками.
— Ну, — нетерпеливо подтолкнула меня Галина, явно уверенная, что я сейчас скажу что-нибудь милое, — давай, повесели нас. Мы же любим твой юмор… почти так же, как твои денежки.
За столом кто-то хихикнул. Кто-то кашлянул, прикрывая рот салфеткой. Я услышала, как внутри меня что-то чётко щёлкнуло, будто закрылась защёлка.
— Хорошо, — сказала я. Голос прозвучал ровно, даже удивительно спокойно. — Тогда давайте по-настоящему весёлую.
Я поставила бокал на стол, чтобы не было соблазна спрятаться за ним, выпрямилась.
— С сегодняшнего дня, — произнесла я, отчётливо выговаривая каждое слово, — мои деньги больше не обслуживают ваши прихоти, Галина Петровна.
По столу пробежала волна шорохов: кто-то дёрнул скатерть, дрогнули ложки, вздохи смешались с тихими восклицаниями. Галина моргнула так, словно её окатили холодной водой.
— Что… что ты такое говоришь, девочка? — она попыталась улыбнуться, но уголки губ задрожали. — Это шутка такая?
Я кивнула.
— Да. Моя единственная за долгие годы. Помните общую карту, которой вы так любили пользоваться «по мелочи»? Я заблокировала её ещё утром. И никакого нового «маленького ремонта ванной за мой счёт» не будет. Ни сейчас, ни потом.
— Анна, — тихо зашипел Игорь, наклоняясь ко мне, — перестань, не при всех…
Я не посмотрела на него.
— И дальше, — продолжила я, — все переводы от меня будут только на настоящие нужды здоровья. Анализы, лекарства. С чеками. Никаких санаториев «для души», никаких дорогих салонов, никакой новой мебели «для настроения», никаких вечерних посиделок в роскошных заведениях, где вы «просто посидите с подругой».
Кто-то из гостей вскинул брови. Подруга Галины шумно втянула воздух.
— Да как ты смеешь… — начала Галина, но я подняла руку.
Я почувствовала, как к ладоням приливает жар, но голос остался ровным.
— Я смею, потому что много лет молчала. Давайте, раз уж начали, поговорим откровенно. За эти годы я оплатила вам три поездки на юг — помните, вы говорили, что вам «нужно море, иначе сердце не выдержит»? Оплатила новый гарнитур на кухню, потому что старый вас «угнетал». Ту самую шубу, в которой вы сегодня сидите. Золотой комплект «для настроения», который вы «так давно хотели, но сама бы никогда не позволила»… хотя позволили, просто за мой счёт.
Я видела, как у тётки медленно опустилась вилка. Двоюродный брат перестал делать вид, что ему всё безразлично, и открыл рот. Подруга Галины прижала салфетку к губам.
— Анна, — снова шёпотом сказал Игорь, и в этом шёпоте было уже не раздражение, а паника, — зачем ты всё это говоришь при всех?
— Потому что при всех меня много лет высмеивали, — спокойно ответила я, уже не глядя на него, — при всех говорили, что я «кошелёк семьи», что без меня вы бы «давно пропали». При всех шутили, что моя единственная ценность в том, что я хорошо зарабатываю и умею терпеть.
Я повернулась к Галине.
— Вы много лет шутили за мой счёт, мама, — впервые за всё время я назвала её так, как от меня всегда требовали. — Теперь моя очередь. Моя шутка в том, что я больше не финансирую ваши оскорбления. Ни прямые, ни завуалированные под заботу.
Галина побледнела так, что на фоне яркой помады её лицо стало почти серым. Она вцепилась пальцами в край стола, салфетка смялась в комок. Я впервые видела её без той самой уверенной маски: без громкого голоса, без ехидной ухмылки. Губы дёрнулись, но привычная тирада не вышла — лишь какой-то сдавленный звук.
— Ну, Ань, — неуверенно попытался усмехнуться двоюродный брат, — ты тоже… это… перегибаешь. Она же старше, надо уважать…
Он осёкся, встретившись с чьим-то взглядом. Я заметила, как одна из двоюродных сестёр смотрит на меня с неожиданным, растерянным сочувствием. Она, кажется, тоже что-то вспомнила — может быть, свои собственные «шуточки» в свой адрес.
Праздник рухнул, как плохо собранный карточный домик. Кто-то заговорил о погоде, кто-то зашуршал салфетками, делая вид, что всё в порядке. Но это «в порядке» уже не собиралось обратно, как разбитая тарелка.
***
Торжество окончательно захлебнулось в тяжёлой, рваной тишине. Люди расходились маленькими группками, избегая встречаться глазами то со мной, то с Галиной. Кто-то, уже у входной двери, очень тихо шепнул мне: «Правильно сделала. Давно пора было». Я даже не сразу поняла, кто именно — всё слилось в один длинный шорох одежды и приглушённых шагов по ковру.
Другие, наоборот, шептались в коридоре: про «неуважение к старшим», про «вынесла сор из избы». Слова долетали обрывками, цеплялись, как репейник, и тут же отваливались — сил за них цепляться уже не было.
Галина громко, на весь дом, объявила, что ей «плохо», захлопнула за собой дверь спальни и потребовала вызвать врачей. Из комнаты доносились жалобные стоны. Но стоило кому-то из гостей осторожно сказать, что врачам, возможно, понадобятся её настоящие медицинские бумаги, как стоны мгновенно стали реже, а через какое-то время и вовсе стихли. «Полежу, отпустит», — бросила она из-за двери уже более бодрым голосом.
Дома Игорь взорвался, едва за нами закрылась входная дверь. Квартира встретила нас привычным запахом стиранного белья и чуть остывшего ужина, который мы не доели перед уходом.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — голос у него сорвался. — Ты поставила меня в ужасно неловкое положение перед всеми! Перед мамой, перед тёткой, перед всеми людьми! Зачем нужно было… вот так, при всех… бить по самому больному месту?
Я молча прошла на кухню, открыла верхний шкаф и достала оттуда толстую папку. Положила на стол. Картон скрипнул, словно тоже устал терпеть.
— Это что? — раздражённо спросил он.
— Это то самое «больное место», по которому я сегодня ударила, — ответила я. — Посмотри.
Там были распечатки переводов Галине за последние годы. Квитанции из магазинов, где я оплачивала её покупки. Платёжки за её старые счета. Маленькие бумажки с суммами на обратной стороне, наспех написанные мной в разные дни, когда не было сил включать компьютер.
Игорь сел, словно подкошенный. Долго листал, сначала быстро, потом всё медленнее. По лицу можно было читать, как у него в голове складывается наша жизнь в другие цифры: не «ну, иногда помогаем маме», а «на наши будущие планы не осталось почти ничего».
— Почему… ты мне не говорила, что всё настолько… — он не закончил фразу.
— Потому что боялась, — честно сказала я. — Боялась, что ты всё равно встанешь на её сторону. Что скажешь: «ну это же мама, ей надо помогать». Я не хотела быть между вами. Поэтому стала просто платить. Снова и снова.
Мы спорили до глубокой ночи. Слова летали, как тяжёлые предметы, но я впервые за долгое время не повисала на его руке со слезами, не пыталась загладить. Я просто повторяла одно и то же, твёрдо, как заклинание:
— Либо мы вместе ставим жёсткие денежные границы. Либо наш брак не выдержит её бесконечных прихотей. Я больше не могу жить, как кошелёк, который она может открыть в любой момент.
Он молчал, снова смотрел бумаги, потом на меня. В его взгляде было всё: растерянность, вина, злость, жалость к себе самому.
В ту ночь он так и не ответил. Сказал только глухо:
— Я не могу сейчас решить. Мне нужно время.
И ушёл спать на диван. Я лежала в спальне, слушала, как в тишине тихо поскрипывает старая мебель, и впервые за много лет чувствовала не отчаяние, а странную, тяжёлую, но всё же свободу. Слово было сказано. Его уже нельзя было забрать назад.
***
Прошло несколько месяцев. Жизнь не стала волшебной сказкой, но в ней появилось новое, непривычное спокойствие. Я следовала своему решению так же упрямо, как раньше следовала просьбам Галины.
Она звонила часто. То рыдая, что я «бросила больную женщину», то холодным тоном обвиняя меня в бессердечии. Просила «совсем немного» на новые поездки, на приятные мелочи, на «поддержание имиджа». Я спокойно отвечала одно и то же: на развлечения я больше не даю ни копейки. На здоровье — да, но при условии прозрачности. Чеки, рецепты, выписки. Никаких туманных фраз про «самочувствие».
Сначала она пыталась обойти меня через других. Жаловалась тётке, подруге, дальним родственникам: «Представляете, она мне отказывает, а сама живёт как сыр в масле». Но, к её удивлению, не все были готовы поддакивать. Кто-то уже видел ту папку на нашем кухонном столе, кто-то вспомнил свои давние обиды.
Наше денежное положение постепенно выправлялось. Мы с Игорем смогли закрыть старые долги, перестали занимать до получки у друзей. Впервые за долгое время у нас появилась отдельная строчка в общей тетрадке: «на свою квартиру». Маленькие суммы, но они были о нас, а не о чьих-то капризах.
Игорь менялся. Сначала молча: просто не принимал больше денег у меня, если понимал, что мама «попросила на милую безделушку». Потом, во время редких визитов к ней, уже вслух останавливал её едкие замечания:
— Мама, хватит. Это неприятно. Не надо говорить так с Анной.
Я почти физически ощущала, как в этих коротких фразах он постепенно отрывается от прежней привычки быть вечным «маминым защитником» и становится мужем.
Следующий семейный праздник мы отмечали уже в нашем новом, небольшом, но тёплом доме. Запах свежеиспечённого пирога, детский смех соседей за стеной, наши простые, но свои занавески — всё казалось удивительно настоящим.
Галина пришла без привычных громких пакетов с подарками. Встретив мой взгляд, она будто сжалась, стала меньше, аккуратнее. Села за стол осторожно, придерживая стул.
— Ну что, — попыталась она было усмехнуться, — как там наша семейная казна? Кошелёк не перегрелся?
Но за столом никто не улыбнулся. Игорь спокойно отложил приборы и просто посмотрел на неё. Я тоже молча посмотрела, не опуская глаз. Пауза повисла такой плотной, что фраза повисла в воздухе и бессильно осела. Галина тут же перевела разговор на погоду.
Ближе к концу вечера кто-то неосторожно вспомнил ту самую, злополучную годовщину.
— Ох, ну что вы, — всплеснула руками Галина, — я же тогда просто шутила. Все же понимали, что это… ну… весёлое преувеличение.
Я посмотрела на неё и вдруг почувствовала, что внутри нет ни злости, ни желания оправдываться. Только твёрдость.
— А я, — спокойно сказала я, — просто перестала за эти шутки платить.
В комнате повисла тишина. На этот раз — не рваная, не разрушительная, а какая-то новая. В ней было место мне. Моим границам, моим деньгам, моему достоинству.
И я знала: назад я уже не вернусь.